Он вернулся с глиняной мисочкой, наполненной порошком, похожим на золу.

– Вот, – сказал он, запыхавшись, и вручил старичку мисочку. – Весь свет обойдёшь, такого замечательного «таро» не найти. Слово мойщика!

Лицо старичка потемнело от гнева.

– Ты смеёшься надо мною, о презреннейший из банщиков! – проговорил он тихим, но очень страшным голосом. – Обещал принести чудесной мази, а норовишь, словно плут на базаре, всучить мне дрянную плошку с каким-то невзрачным порошком цвета хворой мыши!

И старичок с такой силой фыркнул, что всё содержимое плошки тучей взвилось в воздух и осело на его волосах, бровях, усах и бороде. Он был, однако, так разъярён, что даже не счёл нужным отряхнуться.

– Напрасно сердишься, генацвале, – рассмеялся банщик. – Нужно разбавить этот порошок водой, и получится как раз та самая мазь, которая тебе так желательна.

Старичок понял, что он зря раскричался, и ему стало совестно.

– Жарко! – пробормотал он смущённо. – Пусть прекратится вокруг меня эта томительная жара! – И совсем тихо добавил: – А покуда промокнет моя борода, пусть вся моя волшебная сила останется в пальцах… Итак, пусть прекратится вокруг меня эта томительная жара!..

– Вот это уж от меня никак не зависит, – развёл руками Вано.

– Это от меня зависит, – спесиво процедил сквозь зубы Хоттабыч (ну, конечно же, это был он) и щёлкнул пальцами левой руки.

В ту же секунду банщик и усатый клиент, терпеливо дожидавшийся его услуг, в один голос ахнули. Да и как тут было не ахнуть! От удивительного старичка неожиданно повеяло ледяным холодом, мокрый пол вокруг него покрылся тоненькой ледяной корочкой, а облака горячего пара из всего моечного помещения устремились в полюс холода, образовавшийся над головой Хоттабыча, сгустились в дождевые тучи и пролились на него реденьким дождиком.

– Вот сейчас совсем другое дело, – удовлетворённо заметил он. – Ничто так не освежает в знойную пору, как прохладу несущий дождь.

Понежившись минуты две под таким естественным, и в то же время сверхъестественным душем, он щёлкнул пальцами, на этот раз пальцами правой руки. Сразу прекратился поток холодного воздуха, растаял ледок вокруг старичка. Горячий пар снова, клубясь, заполнил всё помещение.

– Итак, – сказал Хоттабыч, наслаждаясь впечатлением, которое произвели на окружающих столь резко континентальные изменения температуры, – итак, вернёмся к «таро». Я склонен верить тебе, что с примесью воды оно действительно даёт ту самую мазь, ради которой я сюда прибыл. Прикати же мне сейчас же бочку этого самого чудодейственного зелья, ибо время моё ограничено.

– Бочку?!

– Даже две.

– Помилуй, генацвале! Одной плошки за глаза хватило бы для самой густой бороды!

– Хорошо, – сказал Хоттабыч, – принеси пять плошек.

– Одну минуточку, генацвале! – воспрянул духом Вано, скрылся в соседнем помещении и тут же выскочил из него с толстой боржомной бутылкой, аккуратно заткнутой пробкой. – Вот здесь по крайней мере двадцать порций. Счастливого пути.

– Смотри же, о банщик, я никому не пожелал бы оказаться на твоём месте, если ты ввёл меня в заблуждение.

– Что ты, что ты, генацвале! – замахал руками Вано, – Разве я осмелился бы обманывать такого почтенного старца, как ты!.. Да я бы никог…

Он прервал свою речь на полуслове да так и застыл с раскрытым ртом: удивительный скандальный старикашка вдруг исчез, как бы растаяв в воздухе…

Ровно минутой позже лысый, безбровый, безусый и безбородый старичок в канотье, парусиновом костюме и розовых туфлях с загнутыми носками дотронулся до плеча Вольки Костылькова, который задумчиво уписывал за обе щеки огромный кусок пирога с вареньем.

Волька обернулся, глянул на него и от удивления чуть не подавился пирогом.

– Хоттабыч, миленький, что с тобою стало?

Хоттабыч посмотрелся в зеркало, висевшее на стене, и натужно рассмеялся:

– Что и говорить. Было бы чрезмерным преувеличением сказать, что я похорошел! Считай, что я наказан за свою недоверчивость, и ты не ошибёшься. Я фыркнул, когда там, в столь далёкой от нас бане, мне добросердечно преподнесли плошку с порошком «таро». Весь порошок осел у меня на бровях, усах и бороде. Дождик, который я вызвал на себя в этих на весь мир справедливо прославленных банях, превратил этот порошок в кашицу, а дождь, в который я попал на обратном пути в Москву, смыл с меня эту кашицу вместе с бородой, усами и бровями… Но не беспокойся о моей внешности и лучше займёмся твоей. – И он отсыпал на блюдце порцию «таро» из боржомной бутылки…

Когда с Волькиной бородой и усами было покончено, Хоттабыч щёлкнул пальцами левой руки и снова обрёл свой прежний вид.

На этот раз он погляделся в зеркало с подлинным удовлетворением, с наслаждением поутюжил обеими руками вновь обретённую бороду, молодецки закрутил усы, провёл ладонью по волосам, пригладил брови и облегчённо вздохнул:

– Ну вот. Теперь и у тебя и у меня лица снова в добром порядке…

Что же касается Степана Степаныча Пивораки, который больше уже не появится на страницах нашей глубоко правдивой повести, то доподлинно известно, что он после описанных выше злоключений совершенно изменился. Давно ли его знакомые так страдали от его болтливости, что каждого болтуна называли «Пивораки»? Сейчас же он стал скуп на слова и каждое из них так тщательно взвешивает, что беседовать с ним и слушать его выступления на собраниях стало истинным удовольствием.

А так как он убеждён, что история с бородатым мальчиком ему примерещилась под влиянием излишне выпитого пива, то он начисто перестал потреблять спиртные напитки. Говорят, что он даже сменил фамилию и что теперь его фамилия – Ессентуки, Степан Степанович Ессентуки.

Подумать только, как повлияла на человека эта история!

 

 XIII. Интервью с лёгким водолазом

Всю ночь родители Жени Богорада провели на ногах. Они звонили по телефону всем своим знакомым, объездили на такси все отделения милиции, все больницы, побывали в уголовном розыске и даже в городских моргах, и всё безрезультатно. Женя как в воду канул.

Утром директор школы вызвал к себе и лично опросил всех одноклассников Жени, в том числе и Вольку.

Волька честно рассказал про вчерашнюю встречу с Женей Богорадом в кино, умолчав, конечно, про бороду. Мальчик, сидевший с Женей на одной парте, вспомнил, что часов около восьми вечера он видел Богорада на Пушкинской улице. Женя был в превосходном настроении и спешил в кино. Такие же показания дали ещё несколько учеников, но ни одно из них не помогло найти нить для дальнейших поисков.

Ребята уже начинали расходиться по домам, когда вдруг один мальчик вспомнил, что Женя собирался после школы пойти купаться…

Через полчаса все наличные силы Освода были брошены на розыски тела Жени Богорада. Сотрудники спасательных станций обшарили баграми всю реку в пределах черты города, но ничего не нашли. Водолазы добросовестно обходили всё русло реки, подолгу прощупывая омуты, и также ничего не обнаружили.

Уже спускалась за рекой огненная стена заката, слабый ветер доносил из Парка культуры низкие звуки сирены – знак того, что в летнем театре начинается второе действие вечернего спектакля, а на реке всё ещё темнели силуэты осводовских лодок. Поиски продолжались.

В этот прохладный и тихий вечер Вольке не сиделось дома. Самые страшные мысли о судьбе Жени Богорада не давали ему покоя. Он решил пойти в школу – может быть, там уже что-нибудь известно.

У подъезда к нему неслышно присоединился Хоттабыч, возникший как из-под земли. Старик видел, что Волька чем-то расстроен, но из деликатности решил не приставать к мальчику с расспросами. Так они и пошли молча, погружённые каждый в свои думы, и вскоре уже шагали вдоль широкой, одетой в гранит набережной Москвы-реки.

– Что это за люди со странными головами стоят в этих утлых судёнышках? – спросил старик, указывая на осводовские лодки.

– Это лёгкие водолазы, – печально ответил Волька.

– Мир с тобою, о достойный лёгкий водолаз! – величественно обратился Хоттабыч к одному из водолазов, высаживавшемуся из лодки на берег. – Что ты разыскиваешь здесь, на дне этой прекрасной реки?

– Мальчик один утонул, – ответил водолаз и быстренько взбежал по ступенькам в помещение спасательной станции.

– Я не имею больше вопросов, о высокочтимый лёгкий водолаз, – промолвил ему вслед Хоттабыч.

Затем он вернулся к Вольке, низко ему поклонился и произнёс:

– Целую землю у ног твоих, о достойнейший из учащихся двести сорок пятой средней школы!

– А? – вздрогнул Волька, отрываясь от своих печальных мыслей.

– Правильно ли я понял этого лёгкого водолаза, что он разыскивает отрока, имеющего высокую честь быть твоим товарищем?

Волька молча кивнул головой и глубоко-глубоко вздохнул.

– И он лицом круглолиц, телом коренаст, носом курнос, и волосы его подстрижены не так, как это подобает отроку?

– Да, это был Женя. У него причёска под польку. Он был большой франт, – сказал Волька и снова грустно вздохнул.

– Мы его видели в кино? Это он что-то тебе кричал и ты был опечален тем, что он всем расскажет, что у тебя выросла борода?

– Да, верно. Откуда ты узнал, что я подумал?

– Потому что ты пробормотал это, когда попытался скрыть от него своё почтенное и в высшей степени прекрасное лицо, – продолжал старик. – Так не бойся же этого!

– Неправда! – возмутился Волька. – Совсем я не этим опечален. Мне, наоборот, очень грустно, что Женя утонул.

Хоттабыч победоносно ухмыльнулся:

– Он не утонул!

– Как – не утонул?! Откуда ты знаешь, что он не утонул?

– Мне ли не знать! – сказал тогда Хоттабыч торжествуя. – Я подстерёг его, когда он сидел в первом ряду в тёмном помещении кино, и я сказал себе в великом гневе: «Нет, не говорить тебе, о Женя, ничего такого, что неугодно твоему высокомудрому другу Вольке ибн Алёше, ибо ты больше не увидишь людей, кто поверил бы тебе и кому это было бы интересно!» Так сказал я себе и зашвырнул его далеко-далеко на восток, как раз туда, где край земли сходится с краем небес и где, я так полагаю, его уже продали в рабство. И пусть он там кому хочет рассказывает о твоей бороде…

 

 XIV. Намечается полёт

– То есть как это – в рабство?! Женьку Богорада – в рабство? – переспросил потрясённый Волька.

Старик понял, что опять что-то получилось не так, и его лицо приняло кислое выражение.

– Очень просто… Обыкновенно… Как всегда продают в рабство, – пробормотал он, нервно потирая ладони и отводя в сторону глаза. – Чтобы не болтал попусту языком, о приятнейшая в мире балда.

Старик был очень доволен, что ему удалось вовремя ввернуть слово, которое он накануне услышал из уст Вольки. Но его юный спаситель был так взволнован ужасной новостью, что даже толком не расслышал, что его ни за что ни про что назвали балдой.

– Какой ужас! – Волька обеими руками схватился за голову. – Хоттабыч, ты понимаешь, что ты наделал?

– Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб всегда понимает, что он творит!

– Нечего сказать, понимаешь! Одних хороших людей непонятно почему собираешься превращать в воробьёв, других продаёшь в рабство! Нужно немедленно вернуть сюда Женьку!

– Нет! – Хоттабыч покачал головой. – Не требуй от меня невозможного.

– А продавать людей в рабство – это тебе возможно?.. Честное пионерское, ты даже представить себе не можешь, что я сделаю, если ты сию же минуту не вернёшь Женю обратно!

По совести говоря, Волька и сам ещё не представлял, что он сможет сделать такого, что спасло бы Богорада из цепких лап неизвестных работорговцев. Но он бы что-нибудь придумал. Он бы заявил в министерство какое-нибудь… Но в какое именно? И что сказать в этом министерстве?..

Читатели этой повести уже достаточно знакомы с Волькой Костыльковым, чтобы знать, что он не из плакс. Но тут даже Вольку проняло. Да, да, мужественный и неустрашимый Волька присел на краешек первой попавшейся скамейки и заплакал от бессильной злобы.

Старик всполошился:

– Что означает этот плач, тебя одолевший? Отвечай же, не разрывай моего сердца на куски, о юный мой спаситель!

Но Волька, глядя на старика ненавидящими глазами, только с силой, обеими руками, отодвинул от себя участливо наклонившегося Хоттабыча.

Старик внимательно посмотрел на Вольку, пожевал губами и задумчиво промолвил:

– Я сам себе удивляюсь. Что бы я ни сделал, всё тебе не по нраву… Изо всех сил стараюсь я угодить тебе, и все мои усилия тщетны. Могущественнейшие владыки Востока и Запада не раз прибегали к моим чарам, и не было ни одного, кто не остался бы мне потом благодарен и не прославлял бы меня в словах своих и в помыслах. А теперь!.. Я пытаюсь понять и никак не пойму, в чём дело. Неужели в старости? Эх, старею я!..

– Что ты, что ты, Хоттабыч! Ты ещё очень молодо выглядишь! – сказал сквозь слёзы Волька.

Действительно, для своих почти четырёх тысяч лет старик сохранился совсем неплохо. Ему нельзя было дать на вид больше семидесяти – семидесяти пяти лет. Любой из наших читателей выглядел бы в его годы значительно старше.

– Ну, уж ты скажешь – очень молодо! – самодовольно ухмыльнулся Хоттабыч и добавил: – Нет, вернуть сию же минуту твоего друга Женю я не в силах…

Волькино лицо окаменело от горя.

– …но, – продолжал старик многозначительно, – если его отсутствие так тебя огорчает, мы сможем за ним слетать…

– Слетать?! В такую даль? На чём?

– То есть, как это – на чём? Не на птицах же нам лететь, – ехидно отвечал Хоттабыч. – Конечно, на ковре-самолёте, о величайший в мире балда.

На этот раз Волька был уже в состоянии заметить, что его назвали таким нелестным словом. Он полез в амбицию:

– Это кого ты назвал балдой?!

– Конечно, тебя, о Волька ибн Алёша, ибо ты не по годам мудр, – произнёс Хоттабыч, очень довольный, что ему вторично удалось столь удачно ввернуть в разговор новое слово.

Волька собрался обидеться, но вовремя вспомнил, что обижаться ему в данном случае нужно только на самого себя. Он покраснел и, стараясь не смотреть в честные глаза старика, попросил никогда не называть его больше балдой, ибо он не заслуживает этого звания.

– Хвалю твою скромность, бесценный Волька ибн Алёша! – с чувством огромного уважения промолвил Хоттабыч.

– Когда можно вылететь? – осведомился Волька, всё ещё не в силах преодолеть чувство неловкости.

И старик ответил:

– Хоть сейчас!

– Тогда немедля в полёт! – сказал Волька, но тут же замялся: – Вот только не знаю, как быть с родителями… Они будут волноваться, если я улечу, ничего им не сказав. А если скажу, то не пустят.

– Это не должно тебя беспокоить, – отвечал старик: – Я сделаю так, что они тебя ни разу не вспомнят за время нашего отсутствия.

– Ну да, ты не знаешь моих родителей!

– А ты не знаешь Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба!..

 

 XV. В полёте

В одном уголке ковра-самолёта ворс был в неважном состоянии – это, наверно, постаралась моль. В остальном же ковёр отлично сохранился, а что касается бахромы, украшавшей его, то она была совсем как новая. Вольке показалось даже, что он уже где-то видел точно такой ковёр, но никак не мог вспомнить где: не то в квартире у Жени, не то в учительской комнате в школе.

Старт был дан в саду при полном отсутствии публики.

Хоттабыч взял Вольку за руку и поставил его рядом с собой на самой серединке ковра. Затем он вырвал из бороды три волоска, дунул на них и что-то зашептал, сосредоточенно закатив глаза. Ковёр затрепетал, один за другим поднялись вверх все четыре угла с кистями, потом выгнулись и поднялись вверх края ковра, но середина его продолжала покоиться на траве под тяжестью тел обоих пассажиров. Потрепетав немножко, ковёр застыл в неподвижности.

Старик сконфуженно засуетился:

– Прости меня, о любезный Волька: случилось недоразумение. Я это всё сейчас исправлю.

Хоттабыч с минутку подумал, производя какие-то сложные вычисления на пальцах. Очевидно, на сей раз он пришёл к правильному решению, потому что лицо его прояснилось. Он выдрал из бороды ещё шесть волосков, половинку одного из них оторвал и выбросил как лишнюю, а на остальные, как и в первый раз, подул и произнёс, закатив глаза, заклинание. Теперь ковёр выпрямился, стал плоским и твёрдым, как лестничная площадка, и стремительно рванулся вверх, увлекая на себе улыбающегося Хоттабыча и Вольку, у которого голова кружилась не то от восторга, не то от высоты, не то от того и другого вместе.

Ковёр поднялся выше самых высоких деревьев, выше самых высоких домов, выше самых высоких фабричных труб и поплыл над городом, полным сияющего мерцания огней. Снизу доносились приглушённые расстоянием человеческие голоса, автомобильные сирены, пение гребцов на реке, отдалённые звуки духового оркестра.

Вечерняя темнота окутала город, а здесь, наверху, ещё виден был багровый солнечный диск, медленно оседавший за горизонт.

– Интересно… – промолвил Волька задумчиво, – интересно, на какой мы сейчас высоте?

– Локтей шестьсот-семьсот, – отвечал Хоттабыч, продолжая что-то высчитывать на пальцах.

Между тем ковёр лёг на курс, продолжая одновременно набирать высоту. Хоттабыч величественно уселся, поджав под себя ноги и придерживая рукой шляпу. Волька осторожно нагнулся и попытался сесть, поджав под себя ноги, как это сделал Хоттабыч, но никакого удовлетворения, а тем более удовольствия от этого способа сидения не испытал. Тогда, зажмурив глаза, чтобы побороть противное чувство головокружения, Волька уселся, свесив ноги с ковра. Так было удобнее, но зато немилосердно дуло в ноги; их относило ветром в сторону, и они всё время находились под острым углом к туловищу. Убедившись, что и этот способ сидения не даёт подлинного отдыха, Волька кое-как устроился, вытянув ноги вдоль ковра.

Вскоре Вольку стал не на шутку донимать холод. С грустью подумал он о своей форменной одежде: она пришлась бы сейчас очень и очень кстати. Но форменная одежда осталась далеко внизу, в шкафу, дома, во многих сотнях километров отсюда.

За неимением лучшего Волька решил согреться так, как это делали в стародавние времена, задолго до Волькиного рождения, извозчики. Этот способ как-то показал ему на катке его отец, который ещё хорошо помнил извозчиков на московских улицах. Волька стал размашистыми движениями хлопать себя по плечам и бокам и тут же, не успев даже пикнуть, соскользнул с ковра в бездну.

Что и говорить, не ухватись Волька обеими руками за бахрому, обрамлявшую ковёр-самолёт, пришлось бы на этой необычной воздушной катастрофе и закончить нашу повесть.

А Хоттабыч сначала даже не заметил, что произошло с его юным другом. Старик сидел спиной к Вольке, поджав под себя, по восточному обычаю, ноги, и углубился в воспоминания. Он пытался припомнить, как снимать собственные заклятия.

– Хоттабыч! – не своим голосом закричал Волька, чувствуя, что долго ему не удержаться на буксире у ковра-самолёта. – Погибаю, Хоттаа-а-быч!..

– О горе мне! – засуетился старик, увидя Вольку, летевшего над бездной. – Позор на мои седины! Я бы наложил на себя руки, если бы ты погиб!..

Причитая и всячески кляня себя за беспечность, он втащил обомлевшего от страха Вольку на ковёр, усадил его возле себя, крепко обнял и твёрдо решил не выпускать из объятий, пока они не приземлятся.

– Х-х-хор-рро-шо б-было б-бы сейчас д-достать чего-нибудь т-тёпленького из одежды! – мечтательно сказал Волька, не попадая зуб на зуб.

– П-по-по-жалуйста, о блаженный Волька ибн Алёша! – ответствовал Хоттабыч и прикрыл свернувшегося калачиком Вольку неведомо откуда появившимся халатом.

Стемнело. Теперь на ковре-самолёте стало особенно неуютно, и Волька предложил Хоттабычу подняться локтей на пятьсот выше.

– Тогда мы снова увидим солнце.

Хоттабыч глубоко сомневался, можно ли до завтрашнего утра увидеть уже закатившееся дневное светило, но спорить с Волькой не стал.

Можете себе представить, как он удивился и насколько вырос в его глазах Волькин авторитет, когда, поднявшись повыше, они, действительно, снова увидели солнце, которое как ни в чём не бывало снова только-только касалось своим багровым краем чёрной линии далёкого горизонта.

– Если бы, подчиняясь твоей скромности, о Волька, не дал я тебе самого торжественного обещания, ничто не удержало бы меня от того, чтобы назвать тебя величайшей в мире балдой! – восхищённо произнёс Хоттабыч, но, увидев на Волькином лице явное неудовольствие, быстро проговорил: – Но раз тебе неугодно, я позволю себе просто поразиться необыкновенной зрелости твоего ума. Раз я тебе обещал не называть тебя балдой, не буду.

– И никого другого тоже не называй этим словом.

– Хорошо, о Волька, – покорно согласился Хоттабыч.

– Клянёшься?

– Клянусь.

– То-то же, – промолвил Волька с непонятным для Хоттабыча удовлетворением.

Глубоко под ними проплывали леса и поля, реки и озёра, деревни и города в нежном жемчуге электрических огней. Возникло, потемнело и скрылось во мраке под ними белоснежное море облаков с застывшими округлыми краями, а ковёр всё летел и летел всё дальше и дальше на юго-восток, всё ближе и ближе к тем неведомым краям, где уже, быть может, страдал во власти злых и жестоких рабовладельцев юный невольник Женя Богорад.

– А бедный Женька, верно, томится сейчас в непосильном труде, – с горечью произнёс Волька после долгого молчания.

Хоттабыч только виновато крякнул в ответ.

– Один, на чужбине, – тоскливо продолжал Волька, – без друзей и родных… Стонет, наверно, бедняга…

Хоттабыч снова промолчал.

Если бы наши воздухоплаватели могли слышать, что происходит за много тысяч километров от них на Востоке!..

За много тысяч километров от них, на востоке, в это самое мгновение Женя Богорад действительно стонал.

– Ой, не могу, – стонал Женя, – ой, хватит!..

Для того чтобы рассказать, при каких обстоятельствах он произнёс эти достойные сочувствия слова, нам придётся на время расстаться с нашими путешественниками и рассказать, что за эти двое суток произошло со звеньевым третьего звена шестого, а со вчерашнего дня седьмого «Б» класса 245-й московской средней школы Богорадом Евгением.

 

 XVI. О том, что приключилось с Женей Богорадом далеко на Востоке

Только Женя Богорад обернулся на своём кресле первого ряда в зрительном зале кинотеатра «Сатурн», чтобы попытаться, пока ещё не начался сеанс, разглядеть бородатого мальчика, как у него вдруг потемнело в глазах, в ушах раздался оглушительный свист, и он вместо крытого линолеумом пола ощутил под ногами мягкую, покрытую высокой травой землю.

Когда его глаза несколько привыкли к темноте, он, к крайнему своему удивлению, обнаружил, что находится уже не в кинозале, а в каком-то необычайно густом лесу, наполненном ароматами незнакомых цветов. С толстеннейших деревьев не известных Жене пород свисали лианы. Да-да, именно лианы, и ничто иное! Было очень жарко и душно, куда жарче, чем в только что исчезнувшем зрительном зале.

Вытянув перед собой руки, Женя осторожно сделал несколько шагов и чуть было не наступил на… змею. Змея зашипела, как прохудившийся насос, блеснула зелёными глазками и исчезла в кустах.

– Батюшки, куда же это я попал? – пробормотал Женя, не решаясь больше сдвинуться с места. – Прямо джунгли какие-то. Как во сне… Ну да, – обрадовался он, – ну конечно: всё это мне снится!.. Просто я всё это вижу во сне, сплю и вижу…

Кому из наших читателей не случалось видеть такие сны, когда ты ясно отдаёшь себе отчёт, что всё это происходит с тобою не наяву.

Большое удовольствие – видеть такой сон: опасности тебе нипочём, самые головоломные подвиги ты совершаешь легко и всегда в высшей степени удачно. А главное, ты знаешь, что придёт время, и ты живой и невредимый проснёшься на своей постели.

Однако, когда Женя попробовал продираться через колючие кустарники, его порядком поцарапало. А так как боль испытывать неприятно, даже если ты знаешь, что всё это с тобой происходит во сне, то Женя решил вздремнуть до утра…

Он проснулся, когда высоко над его головой в просвете между кронами деревьев уже ослепительно сияло бледно-голубое жаркое небо.

Женя обрадовался: замечательный сон продолжался!

Первое, что он увидел, выбравшись на опушку леса, были слоны, четыре слона, и у каждого из них в хоботе было по увесистому бревну.

На переднем слоне сидел тощий и смуглый полуголый человек в белом тюрбане.

Вдали вились дымки небольшой деревушки.

Теперь уже Богораду стало ясно, что именно ему снится. Ему снилась Индия.

Это было само по себе просто замечательно. Но самое замечательное было ещё впереди.

– Кто ты такой? – сухо осведомился у Жени погонщик слонов. – Англичанин? Португалец? Американец?

– Что вы! – отвечал ему Женя на ужасном английском языке. – Я русский… Руси. – Для верности он ткнул себя в грудь. – Хинди, руси – пхай-пхай…

Что тут с погонщиком сделалось!

Лицо его расплылось в широчайшей улыбке, и он закивал головой с такой силой, что тюрбан только чудом не слетел наземь. Затем он заставил своего слона стать на передние колени, взял Женю к себе, и вся кавалькада, торжественно покачиваясь, продолжала свой путь к деревне.

По дороге им встретилось несколько ребятишек. Погонщик им что-то прокричал. Ребята раскрыли рты и вытаращили глаза, упиваясь лицезрением живого, самого натурального советского мальчика. Потом они с пронзительными воплями, приплясывая на бегу, кинулись сломя голову в деревню, и, когда туда прибыл на головном слоне ученик седьмого «Б» класса 245-й московской средней школы Богорад Евгений, на единственную улочку деревни уже высыпало всё наличное население от мала до велика.

Вот это была встреча!

Женю с почётом сняли со слона, с почётом ввели под навес и первым делом накормили, что было более чем кстати. Оказывается, что и во сне ему хотелось кушать. Подумать только, какой ему снился реальный сон! Потом к нему подходили и жали руку. Потом все спели протяжную-препротяжную индийскую песню, а Женя по мере сил подпевал, и это всем ужасно понравилось. Потом Женя запел Гимн демократической молодёжи и его подхватили несколько деревенских парнишек и девчат, а все остальные по мере сил своих подпевали. Потом все стали уговаривать одного молодого индуса, и тот наконец уступил их настояниям и затянул какую-то песню, и Женя почти сразу догадался, что это «Катюша», и с жаром подхватил её, а все остальные в такт хлопали в ладоши. Потом ему снова жали руку и всей деревней кричали: «хинди, руси – пхай-пхай!».

Когда все немножко угомонились, с Женей всей деревней повели разговор. А так как и он и жители деревни не шибко владели английским языком, то потребовалось немало времени, чтобы узнать у Жени, не хочет ли он, чтобы его поскорее переотправили поближе к Дели и Советскому посольству. Но Женя не особенно торопился. И в самом деле, зачем человеку торопиться, когда ему снится такой интересный и приятный сон?

Он и оглянуться не успел, как пришли делегаты из соседней деревни и повели дорогого советского гостя к себе.

И в этой деревне, и в трёх других, где он успел побывать за этот замечательный день, всё повторилось, как в первой.

В третьей деревне он заночевал. А лишь только рассвело, его уже ожидали делегаты из четвёртой. Здесь-то и пришлось Жене маленечко постонать.

Попробуйте не стонать, когда сотни дружественных рук качают тебя с криками: «хинди, руси – пхай-пхай!», и от полноты чувств подбрасывают тебя чуть ли не под самые облака.

К счастью, вскоре затарахтел попутный грузовичок, на котором Женя должен был поехать до ближайшей железнодорожной станции.

Кругом толпились улыбавшиеся жители деревни, пожимали раскрасневшемуся Жене руки, обнимали его. Две девочки примчались с большим венком и надели его на шею страшно смутившемуся юному гостю. Трое мальчиков во главе с их учителем принесли ему в подарок большущую гроздь бананов. Учитель от имени всех жителей деревни пожелал Жене счастливого пути, ребята попросили передать привет московским ребятам от индийских и, кроме того, попросили у него автограф, как если бы он был какой-нибудь знаменитостью. Конечно, он не мог им в этом отказать.

Обхватив банановую гроздь обеими руками и раскланиваясь во все стороны, Женя, поддерживаемый под локотки, занёс было ногу, чтобы ступить на ступеньку, ведущую в кабину грузовика, и… исчез. Начисто пропал.

Это было бы само по себе достойно самого большого удивления. Но ещё более удивительно было, что никто из провожавших нисколечко этому не удивился. А не удивились они потому, что сразу и начисто все о Жене позабыли. А что они моментально о нём позабыли, нас с вами, дорогие читатели, теперь уже никак удивить не может.

<<< 1 ... 5 ... 19 >>>