XX. Волька Костыльков – племянник аллаха
Мухаммедов ещё и не дотронулся до сладкого, когда облака, оставленные нашими путешественниками где-то между Туапсе и Сочи, доплыли наконец до города-курорта и разразились над ним стремительной, очень гулкой и весьма многоводной субтропической грозой.
Мгновенно опустели и улицы, и парки, и пляжи.
Вскоре гроза доползла и до того места, где, по милости Хоттабыча, предстояло провести ночь под открытым небом на берегу расшумевшегося Чёрного моря немногочисленному экипажу затонувшего в санаторном бассейне ковра-самолёта.
Хорошо ещё, что они вовремя заметили приближение грозы. Конечно, им нисколько не улыбалось снова промокнуть до костей. Но в первую очередь надо было сохранить в сухом состоянии старикову бороду.
Проще всего было бы, разумеется, перелететь куда-нибудь подальше на юг, но в густом мраке южной ночи легко можно было со всего лёту разбиться о горы.
Они покуда что перешли под кусты и стали размышлять, куда деваться.
– Придумал! – возбуждённо вскочил на ноги Женя, – ей-богу, придумал!.. Нужно смазать бороду каким-нибудь жиром.
– Ну и что тогда? – пожал плечами старик.
– Тогда она не промокнет даже под всемирным потопом, вот что тогда!
– Женя прав, – согласился Волька, несколько досадуя, что не ему пришла в голову такая прекрасная, научно вполне обоснованная мысль. – Хоттабыч, действуй!
Хоттабыч выдернул несколько волосков, порвал один из них на две части, и борода его покрылась тонким слоем превосходного пальмового масла.
Затем он порвал на две части другой волосок, и наши герои оказались в только что возникшей в обрывистом берегу вполне благоустроенной и выложенной изнутри мрамором пещере. И, покуда над Кавказским побережьем весело грохотала тёплая июньская гроза, они, сидя на пышных коврах, насладились обильным ужином, а затем сладко, без снов уснули до утра.
Их разбудило тихое посапывание ласкового, прозрачного, как хрусталь, прибоя.
Давно рассвело.
Сладко потягиваясь и позёвывая, они вышли на залитый косыми солнечными лучами и ещё совсем пустынный пляж, и сразу, словно её и вовсе никогда не было, бесследно исчезла приютившая их на ночь пещера.
Ребята с наслаждением плескались в прохладных утренних волнах, когда со стороны Адлера высоко в небе послышалось далёкое гудение моторов.
Поблёскивая серебристыми плоскостями, летел над морем большой пассажирский самолёт.
– Э-э-эх! – мечтательно протянул Женя. – На этом бы самолёте да в Москву.
– Мда-а, – согласился с ним Волька. – Очень даже неплохо было бы…
И тогда, не говоря ни слова, Хоттабыч извлёк из кармана что-то очень тоненькое, беленькое, похожее на тончайшую серебряную канитель, порвал её на несколько частей, и все трое вдруг оказались внутри самолёта, на удобных и просторных откидных креслах.
Самое удивительное было то, что никто из пассажиров не обратил на них никакого внимания, словно они летели наравне с остальными с самого начала, с Адлеровского аэродрома.
– Хоттабыч, – шёпотом осведомился Женя, – что ты там такое порвал, похожее на серебряную ниточку?
– Обыкновенный волос из моей бороды, – с непонятным смущением отвечал Хоттабыч.
– Ты же его вынул из кармана.
– Я его заранее вырвал из бороды и спрятал в карман… на всякий случай… Прости меня, но я не был уверен, что промасленная моя борода всё же не отсыреет…
– Ты не веришь в науку?! – поразился Женя.
– Я достаточно сведущ в науках, – обиделся Хоттабыч, – но не знаю, какая это наука учит смазкой предохранять от порчи волшебную бороду. – Чтобы переменить разговор, он похвалил самолёт: – Сколь удобна и быстролётна эта воздушная колесница! А поначалу я предположил, что мы оказались внутри огромнейшей, поистине небывалой железной птицы, и немало тому удивился.
Дальнейшего разговора не состоялось, потому что старика чуточку, самую малость, укачало. Вернее сказать, его разморило. Он продремал в своём кресле всю дорогу и раскрыл глаза только совсем близко от Москвы.
Внизу под самолётом широко раскинулось Московское море.
Волька, сидевший рядом с ним, горделиво шепнул Хоттабычу:
– Это море сделал мой дядя.
– Море?! – неприятно поразился Хоттабыч.
– Море.
– Дядя?
– Дядя.
– Ты хочешь сказать, что ты племянник аллаха?
Старик был очень огорчён.
– Мой дядя – экскаваторщик. Он командир шагающего экскаватора. Некрасов Виктор Платонович. Он сейчас, если хочешь знать, Куйбышевское море копает.
– У-у-х ты, благословеннейший! – вспыхнул Хоттабыч. – Я тебе так верил, о Волька! Я тебя так уважал!.. И вдруг ты мне так бессовестно… говоришь неправду!..
– Витя Некрасов твой дядя? – обрадовался сидевший позади них приземистый человек с обветренным широким лицом. – Нет, верно?
– Он мамин двоюродный брат.
– Чего же ты молчишь, парень! – восхитился спрашивавший. – У человека такой человек дядя, а он молчит! Ведь это же золотой человек!.. Я как раз сейчас с Куйбышевского моря… Мы с ним на одном участке… Да мы с ним, если хочешь знать!..
Волька мотнул головой на сумрачного Хоттабыча:
– А вот он не верит, что Московское море делал мой дядя.
– Ай-ай-ай, гражданин, нехорошо как! – стал тогда стыдить Хоттабыча знакомый Волькиного дяди. – Как же это вы сомневаетесь в таком чудном человеке. Виктор Некрасов это море выкопал, другое копает. Третье потребуется – он и третье выкопает!.. Вы что ж, газет не читаете, что ли? Да вот, посмотрите, вот как раз тут, кстати, наша газета. – Он извлёк из видавшего виды портфеля газету и ткнул пальцем на фотографию. – Видите?
– Ой, дядя Витя! – обрадовался Волька. – Вы мне дадите эту газету? Я её маме подарю.
– Бери. Твоя, – великодушно сказал строитель. – Вы всё ещё сомневаетесь? – обратился он к присмиревшему Хоттабычу. – Да вы прочитайте заголовок: «Славные творцы морей». Это как раз про его дядю.
– И про вас тоже? – спросил Женя.
– Главное тут про Некрасова. Я что. Да вы читайте, гражданин.
Хоттабыч сделал вид, что читает. Ну в самом деле, не признаваться же ему было, что он неграмотен…
Вот почему, когда они следовали с аэродрома домой, Хоттабыч осведомился у своих юных друзей, не могут ли они научить его грамоте, ибо он чуть не сгорел от стыда, когда ему предложили прочитать слова «Славные творцы морей».
Договорились, что при первой представившейся возможности ребята научат Хоттабыча читать газеты. Старик хотел в первую очередь научиться читать именно газеты.
– Чтобы знать, где какое море строится, – пояснил он, застенчиво отводя в сторону свои диковатые добрые глаза.
XXI. Кто самый богатый
– Пойдём погуляем, о кристалл моей души, – сказал на другой день Хоттабыч.
– Только при одном условии, – твёрдо заявил Волька: – при условии, что ты не будешь больше шарахаться от каждого автобуса, как деревенская лошадь. Хотя, пожалуй, я напрасно обидел деревенских лошадей: они уже давно перестали бояться машин. Да и тебе пора привыкнуть, что это не джирджисы какие-нибудь, а честные советские двигатели внутреннего сгорания.
– Слушаю и повинуюсь, о Волька ибн Алёша, – покорно отвечал старик.
– В таком случае, повторяй за мной: я больше не буду бояться…
– Я больше не буду бояться… – повторил с готовностью Хоттабыч.
– …автобусов, троллейбусов, трамваев, грузовиков, вертолётов…
– …автобусов, троллейбусов, трамваев, грузовиков, вертолётов…
– …автомашин, прожекторов, экскаваторов, пишущих машинок…
– …автомашин, прожекторов, экскаваторов, пишущих машинок…
– …патефонов, радиорупоров, пылесосов…
– …патефонов, радиорупоров, пылесосов…
– …электрических выключателей, примусов, телевизоров, вентиляторов и резиновых игрушек «уйди-уйди».
– …электрических выключателей, примусов, телевизоров, вентиляторов и резиновых игрушек «уйди-уйди».
– Ну вот, как будто и всё, – сказал Волька.
– Ну вот, как будто и всё, – машинально повторил вслед за ним Хоттабыч, и оба рассмеялись.
Чтобы закалить стариковы нервы, они раз двадцать пересекли пешком самые оживлённые городские перекрёстки, проехали на трамвае много остановок и наконец утомлённые, но довольные залезли в автобус.
Они ехали, блаженно покачиваясь на кожаных подушках сидений. Волька углубился в чтение «Пионерской правды», старик о чём-то думал, изредка благожелательно поглядывая на своего юного спутника. Потом лицо Хоттабыча расплылось в довольной улыбке: он, очевидно, придумал что-то приятное.
Автобус довёз их почти до самого дома. Вскоре они уже были в Волькиной комнате.
– Знаешь что, о достойнейший из учащихся средней школы, – начал Хоттабыч сразу, как только они закрыли за собой дверь, – ты должен был бы, на мой взгляд, быть холоднее и сдержанней в обращении с юными обитателями твоего двора. Поверишь ли, сердце разрывалось у меня на части, когда я слышал, как они встречали тебя криками: «Эй, Волька!», «Здорово, Волька!» и тому подобными, явно недостойными тебя возгласами. Прости мне мою резкость, благословеннейший, но ты совершенно напрасно распустил их. Ну какая они ровня тебе – богатейшему из богачей, не говоря уж о прочих твоих неисчислимых достоинствах!
– Ну вот ещё! – удивлённо возразил ему Волька. – Они мне как раз самая ровня, а один даже из восьмого класса. И все мы совершенно одинаково богаты…
– Нет, это ты ошибаешься, о опахало моей души! – торжествующе вскричал тогда Хоттабыч и подвёл Вольку к окну. – Смотри и убеждайся в правоте моих слов!
Перед глазами Вольки предстала удивительная картина.
Ещё несколько минут назад левую половину огромного двора занимали волейбольная площадка, большая куча жёлтого-прежёлтого песка на забаву самым маленьким обитателям дома, «гигантские шаги» и качели для любителей сильных ощущений, турник и кольца для тех, кто увлекается лёгкой атлетикой, и для всех жителей двора – одна длинная и две круглые клумбы, весело пестревшие ярчайшими цветами.
Сейчас вместо всего этого возвышались сверкающие громады трёх мраморных дворцов в древнеазиатском вкусе. Богатая колоннада украшала их фасады. На плоских крышах зеленели тенистые сады, а на клумбах алели, желтели и синели невиданные цветы. Капельки воды, бившей из роскошных фонтанов, играли в лучах солнца, как драгоценные камни.
У входа в каждый дворец стояло по два великана с громадными кривыми мечами в руках. Завидев Вольку, великаны, как по команде, пали ниц и громоподобными голосами приветствовали его. При этом из их ртов вырвались огромные языки пламени, и Волька невольно вздрогнул.
– Да не страшится мой юный повелитель этих существ, – успокоил его Хоттабыч: – это мирные ифриты, поставленные мною у входов для вящей твоей славы.
Великаны снова пали ниц и, изрыгая пламя, покорно проревели:
– Повелевай нами, о могучий наш господин!
– Встаньте, пожалуйста! Я вас прошу немедленно встать, – сконфузился Волька. – Ну куда это годится – падать на колени! Прямо феодализм какой-то! Да встаньте вы наконец, и чтоб этого больше не было – этого пресмыкательства! Стыдно!.. Честное пионерское, стыдно!
Ифриты, недоуменно поглядывая друг на друга, поднялись на ноги и молча вытянулись в прежней напряжённой позе «на караул».
– Ну, вот ещё что! – сказал Волька, всё ещё сконфуженный. – Пойдём, Хоттабыч, посмотрим твои дворцы. – И, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, он вошёл внутрь дворца.
– Это не мои дворцы. Это твои дворцы, – почтительно возразил старик, следуя за Волькой.
Но тот пропустил слова Хоттабыча мимо ушей.
Первый дворец был целиком из драгоценного розового мрамора. Его восемь тяжёлых резных дверей, изготовленных из сандалового дерева, были украшены серебряными гвоздями и усыпаны серебряными звёздами и ярко-алыми рубинами.
Второй дворец был из голубоватого мрамора. В нём было десять дверей из редчайшего эбенового дерева. Они были украшены золотыми гвоздями и усыпаны алмазами, сапфирами и изумрудами.
Посреди этого дворца поблёскивал зеркальной гладью просторный бассейн, а в нём плескались золотые рыбы, каждая величиной с доброго осетра.
– Это вместо твоего маленького аквариума, – застенчиво объяснил Хоттабыч. – Мне кажется, что только таким аквариумом ты можешь пользоваться, не роняя своего высокого достоинства.
«Д-да, – подумал Волька, – попробуй-ка взять в руки этакую золотую рыбку – без рук останешься».
– А теперь, – сказал Хоттабыч, – окажи мне честь и окинь благосклонным взором третий дворец.
Они вошли в чертоги третьего дворца, блиставшего таким великолепием, что Волька ахнул:
– Да ведь это вылитое метро! Ну прямо станция «Комсомольская кольцевая»!
– Ты ещё не всё видел, о благословенный! – оживился Хоттабыч.
Он вывел Вольку на улицу. Великаны взяли немедленно мечи «на караул», но Хоттабыч, не обращая на них внимания, указал мальчику на полированные золотые доски, украшавшие сверху входы во дворцы. На каждой из них были высечены одни и те же надписи, от которых Вольку сразу бросило и в жар и в холод:
«Дворцы эти принадлежат благороднейшему и славнейшему из отроков этого города, красавцу из красавцев, умнейшему из умных, преисполненному неисчислимых достоинств и совершенств, непоборимому и непревзойдённому знатоку географии и прочих наук, первейшему из ныряльщиков, искуснейшему из пловцов и волейболистов, непобедимому чемпиону комнатного биллиарда и пинг-понга – царственному юному пионеру Вольке ибн Алёше, да славится во веки веков имя его и имя его счастливых родителей».
– С твоего позволения, – сказал Хоттабыч, которого распирало от гордости и счастья, – я хотел бы, чтобы ты, поселившись в этих дворцах вместе с твоими родителями, уделил и мне уголок, дабы твоё новое местожительство не отделяло меня от тебя и я имел бы возможность во всякое время выражать тебе своё глубокое уважение и преданность.
– Так вот, – ответил Волька после некоторого молчания, – во-первых, в этих надписях маловато самокритики… Но это, в конце концов, не важно. Это не важно потому, что вывески вообще надо заменить другими.
– Я понимаю тебя и не могу не обвинить себя в недомыслии, – смутился старик. – Конечно, надо было сделать надписи из драгоценных камней. Ты этого вполне достоин.
– Ты меня неправильно понял, Хоттабыч. Я хотел бы, чтобы на доске было написано, что эти дворцы являются собственностью РОНО. Видишь ли, в нашей стране дворцы принадлежат РОНО… или санаториям.
– Какому такому РОНО? – удивился старик.
Волька неправильно истолковал восклицание Хоттабыча.
– Всё равно какому, – простодушно ответил он, – но лучше всего Краснопресненскому. В этом районе я родился, вырос, научился читать и писать.
– Я не знаю, кто такой этот РОНО, – произнёс Хоттабыч с горечью в голосе, – и вполне допускаю, что он достойный человек. Но разве РОНО освободил меня из тысячелетнего заточения в сосуде? Нет, это сделал не РОНО, а ты, прекраснейший отрок, и именно тебе, или никому, будут принадлежать эти дворцы.
– Но пойми же…
– И не хочу понимать! Или тебе, или никому!
Волька ещё никогда не видел Хоттабыча таким разъярённым. Его лицо побагровело, глаза, казалось, метали молнии. Видно было, что старик еле сдерживается, чтобы не обрушить свой гнев на мальчика.
– Значит, ты не согласен, о кристалл моей души?
– Конечно, нет. Зачем они мне дались, эти дворцы? Что я – клуб, учреждение какое-нибудь или детский сад?
– Иэхх! – горестно воскликнул тогда Хоттабыч и махнул руками. – Попробуем другое!..
В то же мгновение дворцы расплылись в своих очертаниях, заколыхались и растаяли в воздухе, как туман, развеянный ветром. С воплями взвились вверх и исчезли великаны…
XXII. Один верблюд идёт…
Зато теперь двор был полон тяжело нагруженных слонов, верблюдов и ослов. В раскрытые ворота продолжали прибывать всё новые и новые караваны. Крики чернокожих погонщиков, одетых в белоснежные бурнусы, сливались с трубными звуками, которые издавали слоны, с воплями верблюдов, с рёвом ослов, с топотом сотен копыт, с мелодичным позвякиванием колокольчиков и бубенцов.
Коротенький, до черноты загорелый человек в богатой шёлковой одежде слез со своего слона, вышел на середину двора, троекратно ударил палочкой из слоновой кости по асфальту, и из мостовой вдруг забил мощный фонтан. Сейчас же погонщики с кожаными вёдрами озабоченно выстроились в длинную очередь, и вскоре двор заполнился сопеньем, чмоканьем и пофыркиванием жадно пивших животных.
– Всё это твоё, о Волька! – воскликнул Хоттабыч, стараясь перекричать гам, стоявший за окном. – Прошу тебя, прими благосклонно мой скромный дар.
– Что – всё? – спросил оглушённый шумом Волька.
– Всё. И слоны, и верблюды, и ослы, и всё золото и драгоценности, груженные на них, и люди, состоящие при этих грузах и животных. Всё это твоё!
Час от часу становилось не легче. Только что Волька чуть не стал владельцем трёх роскошных, но совершенно ненужных ему дворцов. А сейчас он становился сразу обладателем несметного количества драгоценностей, слоновладельцем и, так сказать, на сладкое – рабовладельцем!
Первой мыслью было умолить Хоттабыча убрать его никчёмные дары, пока ещё никто их не заметил.
Но Волька сразу же вспомнил историю с дворцами. Если бы он потолковей повёл тогда разговор, можно было, пожалуй, сделать так, чтобы дворцы остались украшать собой город.
Одним словом, нужно было выиграть время для размышлений и выработки оперативного плана.
– Знаешь что, Хоттабыч? – сказал он, стараясь говорить как можно непринуждённей. – А не покататься ли нам на верблюде, пока люди управятся с караваном?
– С радостью и удовольствием, – доверчиво отвечал старик.
Через минуту двугорбый корабль пустыни, величественно покачиваясь и надменно оглядываясь по сторонам, вышел на улицу, неся на своей спине взволнованного Вольку и Хоттабыча, который чувствовал себя как дома и томно обмахивался шляпой.
– Верблюд! Верблюд! – обрадовались ребятишки, выскочившие на улицу одновременно и в таком количестве, как будто для них было привычным делом ожидать в это время появления верблюдов.
Они тесным кольцом окружили невозмутимое животное, возвышавшееся над ними, как двухэтажный троллейбус над тележками с газированной водой. Какой-то мальчишка скакал на одной ноге и восторженно вопил:
Едут люди
На верблюде!..
Едут люди
На верблюде!..
Верблюд подошёл к перекрёстку как раз тогда, когда на светофоре загорелся красный свет. Не приученный к правилам уличного движения, он хладнокровно переступил жирную белую черту на мостовой, хотя перед нею было большими буквами написано: «Стоп!» Но напрасно Волька старался удержать хмурое животное по эту сторону черты. Корабль пустыни, спокойно перебирая ногами, продолжал свой путь прямо к милиционеру, который уже вытащил из сумки квитанционную книжку для взимания штрафа.
Вдруг раздался громкий рёв сирены, заскрежетал тормоз, и под самым носом хладнокровно посапывавшего верблюда остановилась голубая автомашина. Из неё выскочил шофёр и принялся честить и верблюда и обоих его седоков.
Действительно, ещё одна секунда – и произошло бы непоправимое несчастье.
– Попрошу поближе к тротуару, – вежливо проговорил милиционер и приложил руку к козырьку.
Вольке с трудом удалось заставить верблюда подчиниться этому роковому распоряжению.
Сразу собралась толпа. Начались разговоры и пересуды:
– Первый раз вижу: в Москве – и вдруг разъезжают на верблюдах!
– Подумать только – чуть-чуть несчастье не приключилось!..
– Неужто ребёнку нельзя уж на верблюде покататься?
– Никому не позволено нарушать правила уличного движения…
– А вы бы сами попробовали остановить такое гордое животное. Это вам, гражданин, не машина!
– И откуда только люди в Москве верблюдов достают, уму непостижимо!
– Не иначе, как из Зоопарка. Там их несколько штук.
– Страшно подумать, что могло бы случиться. Молодец шофёр!
– Милиционер безусловно прав…
Волька почувствовал, что попал в неприятную историю. Он свесился с верблюда и принялся неловко извиняться:
– Товарищ милиционер, я больше не буду! Отпустите нас, пожалуйста… Нам верблюда кормить пора… Ведь в первый же раз…
– Ничего не могу поделать, – сухо отвечал милиционер. – В таких случаях все говорят, что в первый раз.
Волька продолжал свои тщетные попытки разжалобить сурового милиционера, когда вдруг почувствовал, что Хоттабыч дёрнул его за рукав.
– О юный мой повелитель… – сказал Хоттабыч, хранивший до этого надменное молчание. – О юный мой повелитель, мне грустно видеть унижения, на которые ты идёшь, для того чтобы избавить меня от неприятностей. Все эти люди недостойны целовать твои пятки. Дай же им понять пропасть, отделяющую их от тебя.
Волька в ответ только досадливо отмахнулся, но вдруг почувствовал, что с ним повторяется та же история, что и во время экзамена по географии: он снова не был волен над своей речью.
Он хотел сказать:
«Товарищ милиционер, я очень прошу вас – отпустите меня. Я обещаю вам до самой смерти никогда не нарушать правил уличного движения».
Но вместо этой смиренной просьбы он вдруг заорал на всю улицу:
– Как ты смеешь, о презренный страж, задерживать меня в драгоценный час моей прогулки?!. На колени! Немедленно на колени предо мною, или я учиню с тобой нечто страшное!.. Клянусь моей бородой!.. То есть, его бородой!
Он мотнул головой в сторону Хоттабыча.
Хоттабыч при этих словах удовлетворённо осклабился и с достоинством поутюжил свою бороду.
Что же касается милиционера и окружающей толпы, то все они от неожиданности были даже не столько возмущены, сколько ошарашены этими наглыми словами.
– Я самый выдающийся отрок этого города! – продолжал Волька орать, изнывая от чувства собственного бессилия. – Вы недостойны целовать мои пятки!.. Я красавец!.. Я ум-ни-ца!..
– Ладно, – хмуро отозвался милиционер, – в отделении разберутся, какой вы умница… и причём тут окорок…
«Ой, что за чепуху я порю! Сущее хулиганство!..» – ужасался Волька, в то время как из его рта вылетали грозные слова:
– Горе тебе, осмелившемуся испортить доброе состояние моего духа! Останови же твои дерзкие речи, пока не поздно!
В это время что-то отвлекло внимание Хоттабыча. Он перестал нашёптывать Вольке свои нелепые высокомерные слова, и Волька, к которому на короткое время вернулась самостоятельность, умоляюще забормотал, низко свесившись с верблюда и жалостливо заглядывая своим слушателям в глаза:
– Товарищи!.. Граждане!.. Голубчики!.. Вы меня не слушайте… Разве это я говорю? Это вот он, этот старик, заставляет меня так говорить…
Но тут Хоттабыч снова взял нить разговора в свои руки, и Волька не переводя дыхания закричал:
– Трепещите же и не выводите меня из себя, ибо я страшен в гневе! Ух, как страшен!..
Он прекрасно понимал, что его слова никого не пугают, а только возмущают, а некоторых даже смешат, но ничего поделать не мог. Между тем чувство негодования и недоумения сменилось у тех, кто слушал Вольку, чувством беспокойства за него. Было ясно, что в нормальном состоянии ни один советский школьник не вёл бы такие глупые и наглые речи.
И вдруг раздался в толпе взволнованный женский голос:
– Граждане! У ребёнка сильный жар!.. Мальчик ведь прямо дымится!
– Это ещё что за недостойные слова! – прокричал в ответ Волька и с ужасом почувствовал, что вместе со словами из его рта вылетают большие клубы чёрного дыма…
Кто-то испуганно вскрикнул, кто-то побежал в аптеку вызвать «скорую помощь», и Волька, воспользовавшись создавшейся сумятицей, шепнул Хоттабычу:
– Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб! Приказываю тебе немедленно перенести верблюда вместе с нами подальше от этого места… Лучше всего за город. А то нам худо будет… Слышишь? Не-мед-лен-но!..
– Слушаю и повинуюсь, – также шёпотом ответил старик.
И в ту же секунду верблюд со своими седоками взвился в воздух и исчез, оставив всех в глубочайшем недоумении.
А через минуту он плавно снизился на окраине города, где и был навсегда оставлен пассажирами.
Он, очевидно, и по сей день пасётся где-то в окрестностях города. Его очень легко узнать, если он вам попадётся на глаза: у него уздечка вся усыпана брильянтами и изумрудами.
XXIII. Таинственная история в отделении Госбанка
Когда они с Хоттабычем вернулись домой, у Вольки, несмотря на все пережитые за день неприятности, было приподнятое настроение. Он наконец придумал, что ему сделать с несметными богатствами, свалившимися на него как снег на голову.
Прежде всего он справился у Хоттабыча, может ли тот сделать всех этих погонщиков с их слонами, верблюдами, ослами и всей поклажей невидимыми для постороннего глаза.
– Только прикажи, и всё будет исполнено мгновенно, – с готовностью отвечал Хоттабыч.
– Очень хорошо, – сказал Волька. – В таком случае, сделай их, пожалуйста, пока что невидимыми, и давай ложиться спать. Завтра нам придётся встать с восходом солнца.
– Слушаю и повинуюсь.
И вот граждане, собравшиеся во дворе, чтобы поглазеть на шумный и необычный караван, внезапно увидели, что двор совершенно пуст, и, поражённые, разошлись по домам.
Волька, наскоро поужинав, с удовольствием разделся и улёгся в кровать, прикрывшись по случаю жары одной только простынёй.
А Хоттабыч, решивший свято соблюдать старинные обычаи джиннов, превратился в невидимку и улёгся у самого порога, чтобы охранять покой своего юного спасителя. Он совсем было уже собрался завести степенную беседу, когда дверь неожиданно раскрылась, и бабушка, пришедшая, как всегда, попрощаться на ночь со своим внуком, споткнулась о невидимого Хоттабыча и шлёпнулась на пол.
– Ты понимаешь, тут что-то лежало у порога! – испуганно сообщила она прибежавшему на шум Алексею Алексеевичу.
– Где оно лежало, это что-то? – спросил её Алексей Алексеевич. – И, кстати, как оно, это что-то, выглядело?
– Никак оно не выглядело, Алёшенька, – ответила старушка.
– Что ж ты это, мама, о пустое место споткнулась, что ли? – облегчённо рассмеялся Волькин отец, довольный, что бабушка нисколько не пострадала при падении.
– Выходит, что о пустое место, сынок, – растерянно отвечала бабушка и, в свою очередь, сконфуженно рассмеялась.
Отец и бабушка пожелали Вольке спокойной ночи и ушли.
А Хоттабыч благоразумно перебрался под Волькину кровать. Уж там-то никто на тебя не наступит. Да и к Вольке ближе.
<<< 1 ... 7 ... 19 >>>
