Я вижу, старичок довольно благоразумный, и шёпотом ему объясняю:
«Тут у вас один служащий ума лишился. Он говорит, что служит у вас три с половиной тысячи лет. Согласитесь, что он сошёл с ума».
Старик отвечает:
«Не могу согласиться, поскольку он не врёт. Да, верно, три тысячи пятьсот лет. Даже немножко больше, поскольку мне, – говорит, – было лет двести – двести тридцать, когда я стал повелевать ими».
Я тогда старику заявляю:
«Перестаньте надо мной смеяться! Это неприлично в вашем возрасте. Платите немедленно штраф, или я их ссажу на ближайшей станции! И вообще вы мне подозрительны, что ездите без багажа в такой дальний путь».
Старик спрашивает:
«Это что такое – багаж?»
Я отвечаю:
«Ну, узлы, чемоданы и так далее».
Старик смеётся:
«Что же ты, – говорит, – о проводник, выдумываешь, что у меня нет багажа? Посмотри на полки!»
Смотрю, а на полках полным-полно багажа. Только что смотрел – ничего не было. И вдруг – на тебе! – масса чемоданов, уйма узлов.
Я тогда говорю:
«Тут, гражданин пассажир, что-то неладно. Платите поскорей штраф, а на следующей остановке я приведу сюда главного кондуктора – пускай разбирается. Я что-то перестаю понимать, в чём дело».
Старик опять смеётся:
«Какой штраф? За кого платить штраф?»
Я тогда стал совсем злой; поворачиваюсь, пальцем показываю на коридор. А там никого нет! Я нарочно весь вагон обегал, всюду осмотрел. Даже след моих «зайцев» простыл.
Старик говорит:
«Иди, о проводник, к себе в купе!»
Я и ушёл.
– Теперь ты понимаешь, Кузьма Егорыч, почему я тебя разбудил? Не веришь? Хочешь, я тебе дыхну, чтобы ты понял, что я совершенно трезвый? Нет, уж я обязательно… Что? Пахнет вином? Да ну тебя, Кузьма Егорыч! Чтобы я когда-нибудь в пути себе такое позволил! Я и рюмочки со вчерашнего дня не выкушал! Что говоришь: рюмочки не выкушал, а стаканчика два выпил? Ай-яй-яй, Кузьма Егорыч! Ха-ха-ха! Ух, уморил! Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Знаешь что, Кузьма Егорыч? Давай споём песню. Что? Пассажиров разбудим? А мы тихо.
Бывали дни весёлые,
Гулял я, молодец…
Ладно, ладно, лягу спать. Я, брат Кузьма Егорыч, человек смирный. Лечь спать? Пожалуйста, с удовольствием лягу. Спокойной ночи, Кузьма Егорыч…
За час до прибытия поезда в Одессу проводник пришёл в седьмое купе убирать постели. Хоттабыч его угостил яблоками.
– В Москве, наверно, покупали, в «Гастрономе»? – с уважением сказал проводник и спрятал яблоки в карман для своего сынишки. – Редкая в это время года вещь – яблоки, – продолжал он. – Большое вам спасибо, гражданин!
Было очевидно, что он ничегошеньки не помнил о том, что произошло с ним на перегоне Нара – Малый Ярославец.
Когда он покинул купе, Женя восхищённо крякнул:
– А молодец всё-таки Волька!
– Зачем это слово «всё-таки»? – сказал Хоттабыч. – Оно совершенно излишне. Волька ибн Алёша – явный молодец, и его предложение, вне всяких сомнений, достойно похвал.
Так как читателям нашей повести, возможно, не совсем понятен смысл приведённой только что краткой беседы, спешим разъяснить.
Когда ночью сбитый с толку проводник покинул седьмое купе, Волька обратился к Хоттабычу:
– Можно ли так сделать, чтобы проводник всё забыл?
– Это сущий пустяк для меня, о Волька ибн Алёша.
– Так сделай это и как можно скорее. Он тогда ляжет спать, а утром проснётся и ничего не будет помнить.
– Превосходно, о сокровищница благоразумия! – восхитился Хоттабыч, махнул рукой и сделал так, что проводник вдруг стал пьяным.
Это произошло как раз в тот момент, когда проводник дыхнул в лицо своему сменщику, Кузьме Егорычу.
XLIII. Неизвестный парусник
На прогулочной палубе теплохода «Колхида», совершавшего очередной рейс из Одессы в Батуми, стояли, опершись о перила и неторопливо беседуя, несколько пассажиров. Тихо громыхали где-то глубоко, в самой середине судна, мощные дизели, мечтательно шелестела вода, плескавшаяся о высокие борта теплохода, наверху, высоко-высоко над спардеком, озабоченно попискивала судовая рация.
– Очень обидно, знаете ли, – сказал один из пассажиров, – что исчезли большие парусные суда, эти белокрылые красавцы. С какой радостью я очутился бы сейчас на настоящем парусном судне, на фрегате, что ли… Наслаждаться видом тугих белоснежных парусов, слушать поскрипывание могучих и в то же время изящных и стройных мачт, восхищённо следить за тем, как по приказу шкипера команда молниеносно разбегается по разным мачтам, реям… и как их ещё там называют! Хоть бы раз удалось мне видеть настоящий парусник! Только чтоб был настоящий парусник. А то в нынешние времена даже какой-нибудь «дубок» – и тот, видите ли, заводит себе моторчик, хотя – обращаю ваше внимание! – считается парусным судном.
– Парусно-моторным, – поправил его гражданин в форме торгового моряка.
Наступило молчание. Все, кроме моряка, перешли на левый борт смотреть, как совсем неподалёку плещется и кувыркается в ласковом полуденном море весёлая стайка неутомимых дельфинов. А для нашего моряка дельфины уже много лет не были новостью. Он поудобнее расположился в шезлонге и попробовал перелистывать какой-то журнал. Но вскоре солнце его разморило, он закрыл журнал и стал им обмахиваться вместо веера.
И вдруг что-то так завладело его вниманием, что он перестал обмахиваться журналом, вскочил на ноги и кинулся к перилам. Далеко, почти у самого горизонта, он увидел быстро, очень быстро мчащееся красивое, но страшно старомодное парусное судно. Оно казалось видением из старинной волшебной сказки.
– Товарищи! – закричал моряк своим недавним собеседникам. – Товарищи, сюда, поскорее! Посмотрите, какой-то интересный парусник!.. Ну и старина!.. Ого, да у него что-то случилось с грот-мачтой!.. Нету грот-мачты! Точно корова языком слизнула! Батюш-ки-и-и! Да вы только посмотрите, да ведь у него же паруса не в ту сторону надуты!.. По всем законам, фок-мачта должна была уже давно улететь за борт!.. Форменные чудеса в решете!..
Но, пока вняли его словам и вернулись на правый борт, неизвестное судно уже пропало из виду. Мы говорим «неизвестное» потому, что моряк готов был поклясться, что этот прекрасный парусник не был приписан ни к одному из советских портов Чёрного моря. И действительно, судно, замеченное с борта теплохода, не было приписано ни к одному из советских портов Чёрного моря. Не было оно приписано и ни к одному из иностранных портов. Оно вообще нигде и ни к чему не было приписано по той простой причине, что появилось на свет и было спущено на воду всего несколько часов назад.
Парусник этот назывался «Любезный Омар», в честь несчастного брата нашего старого знакомого – Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба.
XLIV. На «Любезном Омаре»
Если бы уже известный нам проводник международного вагона скорого поезда Москва – Одесса каким-нибудь чудом попал на борт двухмачтового парусника «Любезный Омар», то больше всего его поразило бы не то, что он ни с того ни с сего вдруг очутился на морском корабле, и даже не то, что этот корабль совсем не похож на обычные суда, бороздившие просторы наших морей и рек. Больше всего его поразило бы, что он знаком со всеми пассажирами и всей командой «Любезного Омара».
Старик и два его юных спутника только сегодня утром покинули купе номер семь международного вагона, а экипаж корабля состоял как раз из тех четырёх темнокожих граждан, у которых производственный стаж восходил к XVI веку до нашей эры.
Надо полагать, что вторая встреча с ними надолго уложила бы нашего впечатлительного проводника в постель.
Уж на что и Волька и Женя привыкли за последние дни ко всяким неожиданностям, но и те были порядком огорошены, встретив на корабле своих недавних знакомцев, оказавшихся к тому же очень ловкими и опытными матросами.
Вдоволь налюбовавшись быстрыми и точными движениями малочисленной команды «Любезного Омара», беспечно шнырявшей по снастям высоко над палубой, как если бы это был гладкий паркетный пол, ребята пошли осматривать корабль. Он был очень красив, но мал, не больше московского речного трамвая.
Впрочем, Хоттабыч уверял, что даже у Сулеймана ибн Дауда не было такого громадного корабля, как «Любезный Омар».
Всё на «Любезном Омаре» блистало поразительной чистотой и богатством. Его борта, высокий резной нос и корма были инкрустированы золотом и слоновой костью. Палуба из бесценного розового дерева была покрыта коврами, почти не уступавшими по своей роскоши тем, которые украшали собой каюты Хоттабыча и его друзей.
Тем удивительнее показалось Вольке, когда в носовой части корабля он вдруг обнаружил тёмную, грязную конуру с нарами, на которых валялись груды всяческого тряпья.
Пока он, поборов брезгливость, знакомился с убогим убранством этого крохотного помещеньица, подоспел Женя. Женя после тщательного осмотра пришёл к выводу, что эта неприглядная конура предназначена для тех пиратов, которых они, возможно, изловят в пути.
– Ничего подобного, – настаивал на своей точке зрения Волька. – Это просто осталось после капитального ремонта. После ремонта иногда остаётся какой-нибудь заброшенный уголок, где и тряпки валяются и разный другой мусор.
– Какая может быть речь о капитальном ремонте, раз ещё сегодня утром этого корабля и в природе не существовало? – сказал Женя.
На этот вопрос Волька не мог дать удовлетворительного ответа, и ребята пошли к Хоттабычу, чтобы тот помог разрешить их спор.
Но оказалось, что старик спит, так что увиделись с ним ребята только часа через полтора, за обедом.
Неумело поджав под себя ноги, они расселись на пушистом ковре, игравшем изумительно яркими красками. Ни стульев, ни столов не было ни в этих покоях, ни вообще где бы то ни было на этом корабле.
Один член экипажа остался наверху у штурвала, остальные внесли и расставили на ковре множество разных блюд, закусок, фруктов и напитков.
Когда они повернулись, чтобы покинуть помещение, Волька и Женя окликнули их:
– Куда вы, товарищи?
А Волька учтиво осведомился:
– А вы что, разве не будете обедать?
Слуги в ответ только отрицательно замахали руками.
Хоттабыч растерялся:
– Я, вероятно, недостаточно внимательно слушал вас, о юные мои друзья. Мне показалось, будто вы пригласили на нашу трапезу тех, кто нас обслуживает…
– Ну да, пригласили, – сказал Волька. – Что же тут особенного?
– Но ведь это простые матросы, – возразил Хоттабыч таким тоном, будто этими словами вопрос был исчерпан.
Однако, к его удивлению, ребята всё же остались при своём.
– Тем более, что матросы, – сказал Волька, – не какие-нибудь капиталисты, а самые настоящие трудящиеся, свои люди.
А Женя добавил:
– Надо ещё учесть, что они, кажется, негры, угнетённая нация. К ним надо особенно чутко относиться.
– Тут какое-то прискорбное недоразумение, – заволновался Хоттабыч, смущённый дружным натиском со стороны ребят. – Я вторично прошу вас принять во внимание, что это простые мореходы. Нам не пристало сидеть с ними за одной трапезой. Это унизит нас в их глазах и в наших собственных.
– Меня нисколько не унизит, – быстро возразил Волька.
– И меня не унизит. Наоборот, будет очень интересно, – сказал, в свою очередь, Женя, с вожделением поглядывая на дымящуюся жареную индейку. – Зови скорее матросов, а то индейка остынет.
– Мне что-то не хочется есть, о юные мои друзья. Я буду обедать позже, – хмуро промолвил Хоттабыч и три раза громко хлопнул в ладоши: – Эй, слуги!
Матросы явились в то же мгновение.
– Эти молодые господа милостиво изъявили желание отобедать вместе с вами, недостойными моими слугами.
– О великий и могучий повелитель! – промолвил старший из матросов, падая ниц перед Хоттабычем и коснувшись лбом драгоценного пушистого ковра. – Нам совсем не хочется есть. Мы очень сыты. Мы настолько сыты, что от одной лишь цыплячьей ножки наши желудки разорвутся на части, и мы умрём в страшных мучениях.
– Врут! – убеждённо прошептал Волька на ухо Жене. – Голову отдаю на отсечение – врут. Они не прочь пообедать, но боятся Хоттабыча… Вот вы говорите, что сыты, – обратился он к матросам, – а скажите, пожалуйста, когда вы успели пообедать?
– Да будет тебе известно, о юный и благородный мой господин, что мы можем по году и больше воздерживаться от пищи, не испытывая голода, – уклончиво ответил за всех старший из матросов.
– Они ни за что не согласятся, – разочарованно заявил Женя. – Они его боятся.
Матросы попятились к выходу и скрылись.
– Что-то у меня, к моему удовольствию, вдруг снова разыгрался аппетит, – бодро промолвил Хоттабыч. – Приступим же поскорее к трапезе.
– Нет уж, обедай-ка ты, Хоттабыч, один, а мы тебе не компания! – сердито пробурчал Женя и решительно поднялся с ковра. – Пошли, Волька!
– Пошли. Эх! Воспитываешь человека, перевоспитываешь, а толку ни на грош…
И старик остался наедине с собой и нетронутым обедом. Он сидел, поджав под себя ноги, прямой, надменный и торжественный, как восточный божок. Но лишь мальчики скрылись за пологом, отделявшим каюту от палубы, Хоттабыч стал изо всей силы колотить себя по голове своими сухонькими, но крепкими, как железо, кулачками. Горе, горе бедному Гассану Абдуррахману ибн Хоттабу! Опять что-то получилось совсем не так, как ему хотелось. А ведь как хорошо началось путешествие на «Любезном Омаре»! С каким искренним восторгом хвалили ребята его убранство, его паруса, игравшие на солнце всеми цветами радуги, его мягчайшие ковры, в которых босая нога блаженно утопала по самые щиколотки, его драгоценные поручни из чёрного дерева и слоновой кости, его могучие стройные мачты, отделанные мозаикой из прекраснейших и редчайших камней!
Почему же вдруг пришла им в голову такая странная причуда? А вдруг это не причуда, не каприз, а совсем-совсем другое? Сколь удивительны эти отроки, отказывающиеся, несмотря на голод, от пиршества только потому, что его слугам не позволено отобедать с ними, как равным с равными! Ах, как непонятно, обидно и голодно, очень голодно было Хоттабычу!
Пока чувство привязанности к Вольке и Жене боролось в груди старика с предрассудками тысячелетней давности, наши юные путешественники горячо обсуждали создавшееся положение. Слуги Хоттабыча старались не показываться им на глаза, но один из них – не то по рассеянности, не то по неосторожности – вдруг показался из той самой конуры, которая, по первоначальным предположениям Вольки, предназначалась для пленных пиратов. Значит, эта убогая конура служила на роскошном «Любезном Омаре» кубриком для матросов.
– Не-ет! – возмущённо заключил Волька. – На таком корабле мы ни за что не останемся! Или Хоттабыч немедленно, сию же минуту, изменит порядки на нём, или пускай старик возвращает нас домой, а нашей дружбе с ним конец.
И вдруг они услышали позади себя голос Хоттабыча.
– О паруса моего сердца, – обратился к ним лукавый старик так, словно ничего особенного не произошло, – зачем вы теряете время здесь, на палубе, когда вас ждёт изысканнейший и сытнейший обед? Индейка ещё дымится, но она ведь может остынуть, и вкус её тогда неминуемо ухудшится. Поспешим же обратно в каюту, ибо и возлюбленные мои матросы и я, покорнейший ваш раб, изнываем от голода и жажды.
Ребята заглянули в только что оставленную ими каюту и увидели матросов, чинно восседавших на ковре в ожидании их возвращения.
– Ладно, – сухо промолвил Волька. – Нам ещё придётся, Хоттабыч, очень серьёзно с тобой потолковать. А пока приступим к обеду.
Не успела закончиться трапеза, как на море поднялось сильное волнение; маленькое судно то взлетало на гребень большой волны, то оказывалось в глубоком ущелье между двумя громадными водяными стенами. Волны, гремя и свирепо шипя, перекатывались через палубу и уже давно смыли в море покрывавшие её ковры. Водяные потоки то и дело врывались во внутренние покои. Стало холодно, но жаровню с горячими угольями так швыряло из угла в угол, что во избежание пожара её выбросили за борт. Посеревшие от холода слуги-матросы, единственную одежду которых составляли повязки вокруг бёдер, ожесточённо хлопотали у зловеще хлюпавших парусов.
Ещё полчаса – и от «Любезного Омара» осталось бы только печальное воспоминание. Однако волнение прекратилось так же неожиданно, как и началось. Выглянуло солнце. Снова стало тепло. Зато наступил полнейший штиль. Паруса безжизненно повисли, и корабль стал покачиваться на затихавшей волне, нисколько не подвигаясь вперёд.
Хоттабыч решил, что ему представился удобный случай поправить пошатнувшиеся отношения со своими спутниками. Радостно потирая руки, он сказал:
– Штиль? Да будет вам известно, о великодушные и справедливые отроки, что штиль для нас – сущая чепуха. Мы прекрасно обойдёмся и без ветра. Сейчас «Любезный Омар» помчится ещё быстрее прежнего… Да будет так!
И он щёлкнул пальцами левой руки.
Тотчас же «Любезный Омар» с бешёной быстротой рванулся вперёд, причём паруса, встретив сопротивление воздуха, естественно, надулись в направлении, обратном ходу корабля.
За всё существование парусного судоходства никому не приходилось быть свидетелем столь удивительного зрелища. Однако ни Волька, ни Женя, ни Хоттабыч, стоявшие в это время на корме, не успели им насладиться, потому что силой инерции их сбросило с кормы в воду. А сразу вслед за тем грот-мачта, не выдержав чудовищного сопротивления воздуха, со страшным треском рухнула на то место, где только что стояли наши путешественники.
«Любезный Омар» мгновенно скрылся из виду.
«Сейчас бы очень пригодилась шлюпка или, на худой конец, спасательный круг, – подумал Волька, барахтаясь в воде и отфыркиваясь, как лошадь. – Берегов не видать».
Действительно, куда ни кинь взор, всюду видно было только спокойное и безбрежное море.
XLV. Ковёр-гидросамолёт «ВК-1»
– Куда ты? – окликнул Волька Женю, быстро поплывшего куда-то в сторону. – Всё равно до берега не доплыть. Не трать силы, ложись на спину.
Женя послушался. Лёг на спину и Хоттабыч, бережно приподняв в правой руке свою шляпу.
Так началось единственное в истории мореходства совещание потерпевших кораблекрушение, на котором ораторы высказывались лёжа на спине.
– Вот мы и потерпели кораблекрушение! – чуть ли не с удовлетворением произнёс Волька, самочинно взявший на себя обязанности председателя. – Что ты там задумал? – спросил он, увидев, что Хоттабыч стал выдёргивать свободной левой рукой волоски из своей бороды.
– Я хочу вернуть назад наш корабль. К великому счастью нашему, моя борода нисколько не промокла.
– Успеешь, – сухо остановил его Волька. – Ещё вопрос, захотим ли мы на него возвращаться. Мне, например, не хочется. Прямо скажем: на нём не человеческие, не советские порядки! Даже вспомнить противно.
– По-моему, тоже. «Любезный Омар» отпадает, – поддержал его Женя. – Только вот что, Хоттабыч: надо поскорее позаботиться о спасении матросов. А то как бы они не погибли вместе с судном.
Хоттабыч насупился:
– Меньше всего пусть беспокоит вас судьба моих недостойных слуг. Вот уж пять минут, не менее, как они в Аравии. Там они проживают постоянно, там они и сейчас ждут моих дальнейших приказаний. Но объясните мне, о мачты моего сердца, почему бы нам не продлить наше путешествие на «Любезном Омаре»?
– Кажется, тебе ясно сказано, – отвечал Волька.
– И вообще, – заметил Женя, – парусник – слишком неверный и медленный тип судна. Зависишь от всякой перемены погоды… Не-е-ет, «Любезный Омар» окончательно отпадает.
– О якоря моего счастья! – жалостно захныкал Хоттабыч. – Я сделаю всё, чтобы…
– Бесспорно отпадает, – снова перебил его Волька, поёживаясь. Было очень неприятно лежать в воде одетым и обутым. – Остаётся выяснить, что ещё может нам предложить Хоттабыч.
– Я могу вас взять под мышки и полететь.
– Отпадает! – отрезал Волька. – Слуга покорный – летать у кого-то под мышками!
– Не у кого-то, а у меня! – обиделся Хоттабыч.
– Даже у тебя.
– Тогда я осмелюсь предложить вашему просвещенному вниманию ковёр-самолёт. Превосходнейшее средство передвижения, о разборчивые друзья мои!
– Вот уж не сказал бы, что превосходнейшее! Замёрзнешь на нём, да и летишь медленно и без всяких удобств, – задумчиво промолвил Волька и вдруг воскликнул: – Идея! Честное пионерское, идея!
Он тут же камнем ушёл под воду, так как в припадке восторга не придумал ничего лучшего, как начать самому себе аплодировать. Он вынырнул, сопя и отплёвываясь, снова улёгся поудобней на спину и как ни в чём не бывало продолжал:
– Нужно усовершенствовать ковёр-самолёт: сделать его обтекаемой формы, утеплить, оборудовать койками и поставить на поплавки.
Труднее всего было объяснить Волькино предложение Хоттабычу. Во-первых, старик не знал, что такое «обтекаемая форма»; во-вторых, понятия не имел о поплавках.
Такая, казалось бы, простая вещь – «обтекаемая форма», а объяснять пришлось очень долго, пока не догадались сказать, что обтекаемый ковёр-самолёт должен быть похожим на огурец, у которого, понятно, выдолблена сердцевина.
Кое-как, тоже с превеликими трудностями, растолковали старику и насчёт поплавков.
И вот наконец взмыл в воздух и лёг курсом на зюйд-зюйд-вест обтекаемый ковёр-гидросамолёт «ВК-1». В переводе с авиационно-конструкторского языка на обыкновенный, житейский, «ВК-1» означало: «Владимир Костыльков. Первая модель».
Похожий на огромный огурец с небольшим хвостиком позади, какие бывают у огурцов, только что сорванных с грядки, этот крытый ковёр-гидросамолёт имел три спальных места и в каждом из бортов по два окошка, прорезанных в толстой мохнатой ковровой ткани.
Лётные качества Волькиной конструкции оказались не в пример выше, нежели у обычного ковра-самолёта.
Быстро промелькнули под нашими путешественниками Чёрное море, Босфор, Дарданеллы, Малая Азия, иссушенные палящим зноем плоскогорья Аравийского полуострова. Затем глубоко внизу показались жёлтые пески Синайской пустыни. Узкая полоска Суэцкого канала отделяла её от точно таких же жёлтых песков Аравийской пустыни, и это уже была Африка, Египет.
Отсюда Хоттабыч собирался начать свои поиски Омара Юсуфа в Средиземном море: с самой восточной его точки до самой западной. Но ещё не успел «ВК-1» снизиться до двухсот метров, как Хоттабыч в великой досаде назвал себя старым дурнем, а ковёр-гидросамолёт снова стал набирать высоту и лёг курсом на запад. За время, проведённое в сосуде, Хоттабыч позабыл, что в этих местах впадает в Средиземное море Нил и вода здесь вечно мутна от ила и песка, которые эта могучая и полноводная река выносит далеко в море. Какие же поиски могут быть в этой густой жёлтой мути? Только глаза засоришь.
Хоттабыч решил отложить обследование этого неудобного района на тот случай, если не удастся обнаружить Омара Юсуфа в остальной части Средиземного моря.
Прошло ещё немного времени, и они снизились в тихой голубой бухточке, неподалёку от итальянского города Генуи.
XLVI. Интервью с юным генуэзцем
– Прежде всего осторожность! И не болтать! – скомандовал Волька, когда все трое выбрались на берег, а ковёр-гидросамолёт исчез по мановению руки Хоттабыча. – Ещё неизвестно, куда мы попали.
– Определимся по самолёту, – сказал Женя. – Вон по тому.
Откуда-то с запада летел большой самолёт. А надо вам сказать, что во всей двести сорок пятой школе не было большего знатока авиации, нежели Женя Богорад. Ему ничего не стоило с первого взгляда определить государственную принадлежность самолёта. Он знал штук сорок опознавательных знаков.
Самолёт низко прогудел над нашими путешественниками и скрылся за ближайшим холмом.
– Американский! – заключил Женя. – Белая звезда – опознавательный знак американской авиации.
Пролетел и скрылся за тем же холмом ещё один самолёт. И этот, тоже имел на своём фюзеляже американскую белую звезду.
– Одно из двух, – сказал Волька: – мы попали или в Грецию, или в Италию.
– Синьоре Умберто-о-о! – донёсся издалека высокий мальчишеский голос. – Синьоре Умберто-о-о! Вас хозяин зовёт!
– Раз «синьоре» – значит, Италия, – сказал Волька. – Значит, мы в Италии!
– Удивительное дело, как эти американцы летают себе над Италией, словно над какой-нибудь американской территорией! Просто исключительное нахальство! – задумчиво проговорил Женя. – Будь я итальянцем, я бы…
Но как удивились бы наши герои, узнав, кто прилетел только что в Италию на том, первом, самолёте! В то время, когда они выражали своё недоумение и возмущение по поводу американского хозяйничанья в этой прекрасной стране, на аэродроме за холмом подкатили к приземлившемуся самолёту дюралевую высокую лестницу, и по ней спустился, надменно выпучив маленькие, свиные глазки, мистер Гарри Вандендаллес собственной персоной.
Его встретили префект Генуи и местный епископ с тяжёлым золотым крестом на жирной груди; усадили в роскошную машину и повезли в город.
Но мальчики и Хоттабыч этого ещё не знали.
– Италия! Мы в Италии! Вот это здорово! – не удержался и крикнул Женя. – Утром – в Одессе, час назад – над Суэцким каналом, а сейчас – уже в Италии! Правда, здорово?
Волька замахал на него руками, чтобы он вёл себя потише.
– Ох, и востро же нам надо ухо держать! – сказал он. – И, главное, поменьше болтать.
– Да кто нас здесь поймёт? Мы же по-итальянски ни бум-бум! – фыркнул Женя.
– Ничего не значит, что не поймут. Это даже, может быть, хуже, что не поймут.
– Почему, о юные мои друзья, вас не поймут? – обиделся Хоттабыч. – Раз я с вами, то и вас поймут и вы будете понимать язык здешних мест, как понимаю его я.
– Тем более надо держать ухо востро! – снова подчеркнул Волька.
Хоттабыч хотел сразу пуститься в поиски Омара Юсуфа, но мальчики уговорили его пойти с ними посмотреть город. По красивой широкой дороге, тянувшейся вдоль берега, только изредка с тихим шелестом проносились машины да, мягко ступая копытцами, брели тяжело нагруженные ослики.
Вскоре показался большой пляж. Кроме нескольких американских офицеров и солдат, на нём никого не было.
Наши путешественники, не останавливаясь, прошли дальше и спустя некоторое время вошли в город.
<<< 1 ... 13 ... 19 >>>
