XLIX. Сосуд с Геркулесовых столбов

На этот раз Хоттабыч оказался точным. Он обещал вернуться через два – три часа, и действительно – без четверти девять его сияющая физиономия вынырнула из воды. Старик был счастлив. Он быстро выбежал на берег и, размахивая высоко над головой каким-то очень большим, в полчеловеческого роста, металлическим сосудом, обросшим водорослями, орал:

– Я нашёл его, о друзья мои! Я нашёл сосуд, в котором столько веков томится мой несчастный брат Омар Юсуф ибн Хоттаб, да не померкнет никогда солнце над его головой! Я обшарил всё море и уже начал отчаиваться, когда у Геркулесовых столбов заметил в зеленоватой бездне этот волшебный сосуд.

– Чего же ты медлишь? Открывай поскорее! – азартно крикнул Женя, первым подбежавший к изнемогавшему от счастья Хоттабычу.

– Я не смею открывать его, ибо он запечатан Сулеймановой печатью. Пусть Волька ибн Алёша, освободивший меня, выпустит из заточения и моего многострадального братика. Вот он, сосуд, в мечтах о котором я провёл столько бессонных ночей! – продолжал Хоттабыч, потрясая своей находкой. – Возьми его, о Волька, и открывай на радость мне и брату моему Омару!

Прильнув ухом к стенке сосуда, он радостно захохотал:

– Ого-го, друзья мои! Омар подаёт мне знаки изнутри.

Женя не без зависти смотрел, как старик передал сосуд явно польщённому Вольке, вернее – положил его перед ним на песок, потому что сосуд оказался очень тяжёлым.

– Что же ты, Хоттабыч, говорил, что Омара заточили в медном сосуде, когда сосуд, оказывается, железный? Да ладно уж… Где тут печать? Ах, вот она где! – сказал Волька, осматривая сосуд со всех сторон.

Вдруг он побелел и изо всех сил крикнул:

– Ложись!.. Женька, ложись!.. Хоттабыч, сию же минуту кидай сосуд обратно в море и тоже ложись!..

– Ты с ума сошёл! – возмутился Хоттабыч. – Столько лет мечтать о встрече с Омаром и найти его только для того, чтобы снова предать морским волнам!

– Швырни его подальше!.. Нету там твоего Омара!.. Швыряй скорей, или мы все погибнем! – молил между тем Волька, и, так как старик всё ещё колебался, он отчаянно завопил: – Я приказываю тебе! Слышишь?!

Недоуменно пожав плечами, Хоттабыч поднял тяжёлый сосуд и, размахнувшись, забросил его метров за двести от берега.

Не успел он после этого обернуться к стоявшему рядом с ним Вольке, как на месте падения сосуда раздался страшный грохот, большой водяной столб поднялся над спокойной гладью бухты и с шумом рассыпался. Тысячи оглушённых и убитых рыбёшек всплыли животами кверху на поверхность воды. Откуда-то уже бежали к берегу люди, привлечённые взрывом.

– Скорей удирать отсюда! – скомандовал Волька.

Наши друзья поспешно выбрались на дорогу и зашагали к городу. Позади всех шёл, то и дело оглядываясь назад, расстроенный Хоттабыч. Он всё ещё сомневался, не зря ли он послушался Волькиного приказа…

– Что ты там такое прочитал на этой штуке? – спросил Женя, догоняя далеко ушедшего вперёд Вольку.

 – «Made in USA»– вот что я прочитал!

– Американская бомба, значит, эта штука была?

– Мина, а не бомба, – поправил его Волька. – Это понимать надо! Подводная мина.

Хоттабыч печально вздохнул.

 

 L. «Вот он, этот старый синьор»

– Будем считать, что всё в порядке, – подвёл итоги Волька. – С одной стороны, Омара не нашли. Это, конечно, жалко. Зато, с другой стороны, чуть не погибли, но спаслись. Это уже хорошо.

– Теперь в самый раз пойти позавтракать, – сказал запыхавшийся от быстрой ходьбы Женя.

Женино предложение было признано в высшей степени разумным. Проходя мимо мрачного здания полиции, они увидели, как оттуда вышел под конвоем двух карабинеров их вчерашний знакомец, весёлый рыбак Джованни. Джованни тоже узнал их и крикнул, указывая на Хоттабыча:

– Вот он, этот старый синьор, который подарил мне чемодан! Он кому угодно подтвердит, что я не вор, а честный рыбак!

– В чём дело, о Джованни? – осведомился Хоттабыч, когда рыбак, которого крепко держали за руки полицейские, поравнялся с нашими друзьями.

– О синьор, – чуть не плача, отвечал бедный рыбак, – мне не верят, что вы подарили нам чемодан! И вот у меня отобрали чемодан и сказали, что я вор. Сейчас меня ведут в тюрьму. Помогите, синьор, объясните синьору инспектору, что я ничего не украл!

– Кто смел обвинить этого благородного рыбака в воровстве? Кто этот негодяй, который посмел забрать у него вещь, подаренную мною, Гассаном Абдуррахманом ибн Хоттабом!.. Идём к этому недостойному человеку, и я ему всё скажу прямо в его подслеповатые глаза!..

И вот инспектор, не успевший ещё составить протокол допроса, удивлённо поднял голову, услышав, что кто-то вошёл в его кабинет. Он не любил, когда ему мешали. Он даже мистера Вандендаллеса, которого бесконечно и преданно уважал, попросил пройти на время, пока он покончит с протоколом, в соседнюю комнату, где в его распоряжение были предоставлены мягкое кресло и чашка кофе.

– Это ещё что такое?! – проскрипел он, увидев, что арестованный рыбак в сопровождении конвоиров снова очутился перед его столом. – Вы должны были уже к этому времени доставить арестованного в тюрьму!

– Синьор инспектор! Вот он, этот старик, который подарил мне вчера чемодан! – победоносно воскликнул Джованни, указывая на вошедшего вслед за ним Хоттабыча. – Он вам подтвердит мои слова.

– Интересно, очень интересно! – протянул инспектор, окинул Хоттабыча испытующим взглядом, и коварная улыбка зазмеилась на его жёлтом, плохо выбритом лице. – Значит, этот… как его… Джованни Сапеньо не врёт? Вы действительно подарили ему этот чемодан? Судя по вашему скромному одеянию, вы не так богаты, чтобы швыряться такими дорогими вещами.

– Мудрость учит, что тот, кто судит о людях по одежде, часто ошибается! Да, это я подарил вчера этому благородному рыбаку чемодан, который ты у него без всяких оснований отобрал, и ещё один, который тебе не удалось и никогда не удастся отобрать. И я подарил бы ему десять, двадцать, сто, десять тысяч таких и даже во много раз более дорогих чемоданов, если бы он только согласился принять их от меня! – хвастливо заявил Хоттабыч, не замечая предостерегающих знаков, которые делал ему всполошившийся Джованни.

Но было уже поздно. Инспектор радостно потирал руки.

– Прошу прощения, дорогой синьор, – произнёс он, не сводя глаз со своего престарелого собеседника, – прошу прощения, но, при всём моём уважении к вам, я не могу поверить вашим словам.

– Не хочешь ли ты сказать, о лукавый инспектор, что я лгун? – побагровел Хоттабыч.

– Посудите сами, синьор: вы более чем скромно одеты и заявляете, что вы так просто, за здорово живёшь, подарили почти незнакомому рыбаку чемодан, который стоит по крайней мере тысячу долларов, если перевести его на более или менее твёрдую валюту.

– Два чемодана! И не за здорово живёшь, а за то, что он накормил моих юных друзей! – сварливо поправил его Хоттабыч.

– Две тысячи долларов за один обед!

– За ужин! – снова поправил его Хоттабыч.

– В данном случае это безразлично. Две тысячи долларов за ужин! Не кажется ли это вам несколько дорогой платой? – хихикнул инспектор.

– Нет, не кажется! – запальчиво отвечал Хоттабыч. – За хорошее дело, за бескорыстную услугу я всегда плачу щедро.

Инспектор понял последние слова, как намёк на возможную взятку, и у него от жадности заблестели глаза.

– У вас много таких чемоданов?

– У меня их нет ни одного, но я могу их дарить сколько угодно.

– Может быть, у вас и денег имеется сколько угодно? – коварно осведомился инспектор.

Хоттабыч презрительно улыбнулся.

– Может быть, у вас и драгоценности имеются, золото?

– У меня нет ни зёрнышка, но достать его я могу, сколько мне заблагорассудится.

– У вас собственные золотые прииски? Где они находятся? В Южной Африке?.. Калифорнии?..

– У меня в карманах. Стоит мне только захотеть – и я заполню золотом весь этот дом, в котором мы сейчас находимся, и ещё тысячу таких домов, – отвечал Хоттабыч, пощипывая бороду.

– Не могу поверить, – сказал инспектор.

– А это что? – спросил Хоттабыч и принялся извлекать из карманов своих парусиновых брюк целые пригоршни золотых монет.

Уже на столе ошеломлённого инспектора высилась солидная горка золота, когда старик заметил наконец знаки, которые подавал ему Джованни. Тогда он перестал выкладывать золото и простодушно обратился к инспектору:

– Теперь ты, надеюсь, убедился, что этот благородный рыбак не лгун и, тем более, не вор? Отпусти же его немедленно, дабы он мог насладиться свободой и покоем.

– Увы, синьор, теперь я убедился, что Джованни Сапеньо – не вор, – промолвил инспектор с лицемерной грустью, – и именно поэтому я не могу его отпустить.

– Что такое?! – грозно спросил Хоттабыч.

– Прошу прощения, но один синьор, имени которого я не имею права оглашать, но порядочность которого вне всяких подозрений, предъявил свои права на чемодан, который – я охотно верю! – вы вчера подарили этому… э-э-э… Джованни Сапеньо. Значит, предстоит суд, а до суда – следствие. Чемодан мы вынуждены оставить в качестве вещественного доказательства, а синьора Джованни в качестве… э-э-э… свидетеля, а может быть, и обвиняемого. Всё скажет следствие, синьор…

– И сколько оно будет продолжаться, это следствие?

– Мы будем вести его самым ускоренным порядком, синьор. Значит, года через два – два с половиной, я полагаю, оно уже будет закончено. А там ещё полгодика – и суд.

– Ты что же, хочешь три года морить этого славного рыбака в тюрьме, а потом ещё будешь решать, виновен он или нет?!

– Закон есть закон! У нас сейчас так много дел в производстве, что раньше просто боюсь обещать… Впрочем… – Тут инспектор на минуту замялся, кивком головы приказал конвойным удалиться из кабинета и продолжал тихим, но твёрдым голосом: – Впрочем, есть и другой, более приятный выход из создавшегося крайне неприятного положения…

– Какой? – спросил в один голос и Хоттабыч и рыбак.

– Пожертвование, мои уважаемые синьоры. Если хотите, назовите это безвозвратной дачей взаймы. Семья моя столь велика, а жалованье столь незначительно…

– Ни слова больше, о низкий лихоимец! Мне противно слышать такие речи! Сейчас я пойду и сообщу об этом твоему главному начальнику! – вскричал Хоттабыч с непередаваемым презрением в голосе.

– Вы этого не сделаете по двум причинам, уважаемый синьор, – возразил ему инспектор, ничуть не повышая голоса. – Во-первых, вам в таком случае придётся дать взятку и ему, а во-вторых – и это самое главное, – вы не выйдете из моего кабинета иначе, как под конвоем.

– Почему?

– Потому что я обязан арестовать и вас.

– Меня?! Арестовать?! За что? Не ослышался ли я?

– За то, что вы не выполнили предписания правительства и не сдали итальянскому казначейству всё золото, которое вы имеете. Вы должны были бы понимать, что без золота Италия не может с успехом бороться за западную цивилизацию.

– С какой стати я должен сдавать золото в казначейство чужой страны?

– Должен ли я вас понять, синьор, что вы не итальянец?

– Должен, и ты не ошибёшься.

– Вы иностранец?

– Конечно.

– И вы не американец?

– Ты не ошибся.

– Давно ли вы прибыли в Италию?

– Вчера под вечер.

– А где ваш заграничный паспорт, дорогой синьор?

– Что ты подразумеваешь под неизвестными мне словами «заграничный паспорт», о трижды презренный лихоимец?

– Заграничный паспорт – это тот документ, без которого никто, кроме американцев, не имеет права въезжать в Италию и покидать её пределы.

– Могучий джинн Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб не нуждается в чьих бы то ни было разрешениях. Он посещает те страны, которые ему угодно посетить, не унижаясь до испрашивания соизволения властей, как земных, так и небесных, конечно не считая аллаха.

– Значит, вы прибыли в Италию без визы нашего министерства иностранных дел и привезли с собой какое-то, и довольно значительное, количество золота? Вот за это я, дорогой синьор, и должен вас арестовать. Впрочем, есть и другой, более приятный выход.

– Взятка? – догадался Хоттабыч.

Инспектор утвердительно кивнул головой, не замечая, что старик выдернул из своей бороды несколько волосков.

– Мне хотелось бы вам указать, – прервал инспектор наступившую тишину, – что в тюрьме вам придётся очень туго. Вас будут кормить солёным, но пить давать не будут. Каждый день я буду навещать вас вот с этим графином, наполненным прохладной, вкусной водой, и вы будете испытывать такую жажду, что в конце концов отдадите мне всё ваше золото и все ваши чемоданы и будете ещё благодарны, если мы вас оставим в живых.

– А почему ты украл чемодан, который отобрал у Джованни? – спросил Хоттабыч, бросив при этом на пол несколько разорванных волосков.

– Я никогда не ворую вещественных доказательств, – обиделся инспектор, – вот он…

Только что чемодан лежал на стуле справа от инспектора, и вдруг он словно сквозь землю провалился. Пропала вдруг и груда золотых монет, так приятно волновавшая воображение инспектора, и, что самое удивительное, прямо из-под его рук неведомо куда и каким путём пропал протокол допроса Джованни.

– Это ты украл, проклятый старик! Ты и этот тихоня Джованни! Но ничего, я вас живо заставлю понять, где вы находитесь! – взвизгнул инспектор.

Он нажал кнопку, и вошли четыре жандарма с необыкновенно тупыми и свирепыми физиономиями.

– Обыщите их! – приказал инспектор.

Но обыск ничего не дал.

– Куда девалось золото? Где чемодан и протокол? – завопил инспектор.

Хоттабыч молчал. Джованни беспомощно развёл руками:

– Не знаю, синьор инспектор.

В это время открылась дверь, и в кабинет заглянул мистер Вандендаллес. У него было озабоченное лицо. Из-за его спины выглянул Чезаре. Как переводчик Вандендаллеса он сделал официальное заявление:

– Синьор инспектор, мой американец просит передать, что он очень спешит, потому что сейчас должны открыться магазины. Нельзя ли поскорее поговорить с ним?

В такт этим словам Вандендаллес величественно качал головой. И вдруг он заметил Хоттабыча, который скромно стоял в сторонке.

– О-о-о-о! – воскликнул американец. – Мистер инспектор, задержите, пожалуйста, этого старика!

– Синьор американец просит, синьор инспектор, чтобы вы задержали этого старика, – быстро затараторил, переводя его слова, Чезаре Санторетти. – Синьор американец обвиняет этого старика в том, что он несколько дней назад похитил у него сто миллионов сто тысяч долларов наличными деньгами в пачках по сто десятидолларовых бумажек, а также десять тысяч золотых часов, усыпанных брильянтами, двадцать тысяч золотых портсигаров, пятьдесят тысяч жемчужных ожерелий, пятнадцать тысяч старинных фарфоровых сервизов и одно совершенно бесценное серебряное кольцо, оставленное синьору Вандендаллесу в наследство его величеством покойным царём Соломоном, сыном Давида…

– Вот оно!.. Вот оно, это кольцо! – взревел мистер Вандендаллес, заметив на руке Хоттабыча колечко «Носи, Катя, на здоровье». – Отдай кольцо!

– А ну-ка, заставьте старика заговорить! – приказал инспектор и в предвкушении приятного зрелища поудобней устроился в кресле.

Жандармы молча козырнули и неожиданно для инспектора и самих себя с силой вышибли из-под него кресло, повалили на ковёр и принялись избивать.

– Что вы делаете, негодяи?! – вопил инспектор. – Ведь я вам приказал потолковать с этим стариком, а не со мной!

– Так точно, синьор инспектор! – молодцевато ответили жандармы и продолжали наносить ему удары.

– Чего ты стоишь, как дубина? – крикнул инспектор окаменевшему от удивления Чезаре. – На помощь, Чезаре, на помощь!..

Телохранитель Вандендаллеса какими-то странными, деревянными шагами приблизился к избиваемому инспектору и нанёс ему несколько ударов, от которых тот сразу затих, потеряв сознание. Убедившись, что инспектор «готов», жандармы и Чезаре, как по команде, тяжело вздохнули и принялись тузить друг друга, пока один за другим не попадали на пол в полнейшем изнеможении. Последним упал Чезаре Санторетти. Но, уже падая, он из последних сил так стукнул Вандендаллеса, что тот грохнулся на ковёр, словно мешок с картошкой.

– Вы его знаете, этого американца? – спросил Джованни Хоттабыча. – Это как раз он сказал, что я у него украл чемодан…

– Знаю ли я этого мерзкого человека?! – усмехнулся Хоттабыч. – Да, мы с ним как-то встречались… Ну, добрый мой Джованни, всё как будто в должном порядке. Покинем же скорее этот негостеприимный дом.

С этими словами он взял Джованни за руку и спокойно, словно сквозь двери, провёл его на улицу прямо сквозь толстую каменную стену, за которой волновались обеспокоенные их долгим отсутствием Волька и Женя.

– Возьми, Джованни, обратно свой чемодан, – сказал старик молодому рыбаку, вручая ему невзрачный чемодан, который впору было бы выбросить на свалку.

Джованни готов был поклясться, что ещё секунду назад в руках Хоттабыча не было никакого чемодана. А тот, который ему сейчас передал Хоттабыч, не имел ничего общего с драгоценным чемоданом, чуть было не стоившим молодому рыбаку свободы.

– Пусть тебя не смущает его внешний вид, – сказал Хоттабыч, поняв удивление Джованни. – Согласись, что при его чудесных свойствах нарядная внешность не только излишня, но и вредна…

Они сердечно распрощались. Джованни побежал домой, чтобы успокоить своих товарищей, которые не знали, что и подумать по поводу его затянувшегося отсутствия. Слухи о его аресте до них уже успели докатиться, и они, конечно, не чаяли, что он скоро вырвется из цепких лап продажной генуэзской полиции. Можете поэтому себе представить, как они были рады обнять живого, здорового и свободного Джованни и выслушать из его уст историю его необычайных похождений. А Хоттабыч тем временем вернулся к своим юным друзьям и, как вы сами понимаете, первым делом рассказал им со всеми подробностями о том, что только что произошло в кабинете инспектора полиции.

– Эх, – сказал Волька в сердцах, – я бы этому подлецу ещё такое на прощание устроил, чтобы он на всю жизнь запомнил!

– Ты прав, как всегда, о Волька ибн Алёша, – глубокомысленно согласился Хоттабыч.

В ту же минуту за четыре километра от наших дружно шагавших друзей, в уже известном нам кабинете, произошло нечто, от чего жандарм, первым пришедший в себя, тут же снова упал без сознания: инспектор, только что валявшийся на полу, вдруг сильно сократился в своих размерах и неизвестно каким путём очутился в стеклянном графине, том самом, из которого всю воду выпил мистер Вандендаллес.

Так он по сей день и томится в стеклянном графине. Все попытки освободить его оттуда ни к чему не привели, потому что графин этот вдруг стал твёрже алмаза и разбить его или распилить не представляется никакой возможности. Пришлось, конечно, уволить инспектора из полиции. Семья его оказалась бы совсем без средств к существованию, если бы супруга отставного инспектора не догадалась выставить на улице тумбочку, а на ней – графин с отставным инспектором. За право посмотреть на своего супруга предприимчивая синьора берёт всего одну лиру и сравнительно неплохо живёт. Каждый честный итальянец с удовольствием заплатит лиру, чтобы насладиться лицезрением прожжённого взяточника и верного капиталистического холуя, заточённого в графин.

Не менее достойна внимания и судьба мистера Гарри Вандендаллеса. Мы забыли сказать, что одновременно с инспектором был наказан и он. Хоттабыч превратил его в собаку. Чезаре Санторетти в одну минуту поседел, следя за тем, как этот алчный американец быстро превращался в облезлую рыжую шавку. Так он по сей день и проживает в своей нью-йоркской квартире в собачьем виде. Богатейшие владыки Уолл-стрита постоянно шлют ему отборные кости с собственного стола. Раз в неделю он выступает за это с двадцатиминутным лаем в радиопередаче «Голос Америки». Что же касается наших друзей, то Хоттабыч, убедившись, что в Средиземном море Омара ему не найти, предложил отправиться на берега Атлантического океана. Само по себе предложение было в высшей степени заманчивым. Однако неожиданно против этого возразил Волька. Он сказал, что ему нужно завтра нее обязательно быть в Москве, по причине, которую он не может сообщить. Но причина, мол, очень важная.

Тогда Хоттабыч с тяжёлым сердцем временно отложил дальнейшие поиски Омара Юсуфа. Ещё не все избитые жандармы пришли в себя, когда взвился в воздух и мгновенно скрылся за горами ковёр-гидросамолёт «ВК-1», имея на своём борту Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба, Владимира Костылькова и Евгения Богорада.

Спустя десять часов с минутами «ВК-1» благополучно снизился у пологого берега Москвы-реки.

 

 LI. Самая короткая глава

В жаркий июльский полдень от Красной пристани Архангельского порта отвалил ледокольный пароход «Ладога», имея на своём борту большую группу экскурсантов. Духовой оркестр на пристани беспрерывно играл марш. Провожающие махали платками, кричали: «Счастливого плавания!»

Пароход осторожно выбрался на середину Северной Двины и, оставляя за собой белоснежные облачка пара, поплыл мимо множества советских и иностранных пароходов, держа курс на горло Белого моря. Бесчисленные катера, моторные лодки, карбасы, шхуны, траулеры, гички и нескладные, громоздкие плоты бороздили спокойную гладь великой северной русской реки.

Толпившиеся на верхней палубе экскурсанты на целый месяц прощались с Архангельском и Большой Землёй.

– Волька! – крикнул один из экскурсантов другому, озабоченно шнырявшему у капитанской рубки. – Куда девался Хоттабыч?

Из этих слов наблюдательные читатели могут сделать безошибочный вывод, что среди экскурсантов находились и наши старые знакомые.

 

 LII. Мечта о «Ладоге»

Тут нам необходимо сделать некоторое отступление и рассказать, как они очутились на «Ладоге».

Читатели, конечно, не забыли, что Волька в значительной степени по собственной вине (не надо было рассчитывать на подсказку!) позорно провалился на экзамене по географии. Такое событие трудно забыть. Помнил, конечно, и Волька, помнил и тщательно готовился к пересдаче экзамена. Он решил обязательно сдать на «пять».

Но, несмотря на самое искреннее желание Вольки как можно лучше подготовиться к экзамену, это оказалось совсем не так просто. Мешал Хоттабыч. Ведь Волька так и не решился поведать старику истинные последствия его роковой подсказки. Приходилось поэтому также скрывать и то, что Вольке нужно готовиться к переэкзаменовке. Он опасался, как бы Хоттабыч не решил наказать учителей и в первую очередь Варвару Степановну за Волькин провал на экзамене. Особенно обидно получилось в тот день, когда так необыкновенно закончилась игра между «Шайбой» и «Зубилом».

Преисполненный раскаяния за огорчения, доставленные им Вольке на стадионе, Хоттабыч в этот день не отступал от Вольки ни на шаг, всячески к нему подлизывался, расточал комплименты и всё время навязывался с самыми соблазнительными предложениями. Только часов в одиннадцать вечера Волька получил возможность взяться за учебник.

– С твоего позволения, о Волька, я лягу спать, ибо меня что-то клонит ко сну, – промолвил наконец Хоттабыч, позёвывая, и полез на своё обычное место – под кровать.

– Спокойной ночи, Хоттабыч! Приятных снов! – ответил Волька, усаживаясь поудобнее за столом и с искренним сожалением поглядывая на свою постель.

Он устал и был весьма не прочь соснуть, как он выражался, минут пятьсот – шестьсот. Но надо было заниматься, и Волька скрепя сердце углубился в учебник.

Увы! Шелест страниц возбудил внимание засыпавшего джинна. Он высунул из-под кровати свою всклокоченную бороду и сонным голосом осведомился:

– Почему ты не в постели в столь поздний час, о стадион моей души?

– Что-то мне не спится. Бессонница, – соврал Волька.

– Тс-тс-тс! – сочувственно прищёлкнул Хоттабыч языком. – Это весьма прискорбно. Бессонница губительна в твоём нежном возрасте. Но не печалься, ибо для меня нет ничего невозможного.

Он выдернул из бороды несколько волосков, дунул на них, прошептал какое-то слово, и Волька, не успевший возразить против несвоевременной и ненужной помощи Хоттабыча, тут же заснул, склонив голову на стол.

– Ну вот, слава аллаху, всё в порядке, – пробормотал Хоттабыч, выбираясь из-под кровати. – Да будешь ты в объятиях сна до самого завтрака!

Он легко поднял на руки спящего Вольку, бережно уложил его на постель, прикрыл одеялом и, удовлетворённо бормоча и кряхтя, забрался к себе под кровать.

А свет настольной электрической лампочки всю ночь бесполезно падал на учебник географии, сиротливо раскрытый на одиннадцатой странице… Можете себе представить, каких трудов и скольких хитростей и уловок стоило Вольке подготовиться как следует к переэкзаменовке! Именно она и была той важной причиной, из-за которой Волька, а вместе с ним и Хоттабыч и Женя должны были полететь из Генуи не на побережье Атлантического океана, а обратно в Москву. Но оказалось, что хорошо подготовиться к переэкзаменовке – это только половина дела. Надо было ещё придумать, как отвязаться от Хоттабыча на время, которое требовалось для того, чтобы пойти сдать переэкзаменовку.

Тут автор этой правдивой повести считает необходимым отметить для сведения читателей, что в квартире Костыльковых проживали ещё два жильца, о которых мы до сего времени не упоминали лишь потому, что они никак не участвовали в описываемых нами событиях, да и в дальнейшем никакого интереса для нас не будут представлять. Если же мы считаем нужным отметить их существование, то лишь потому, что как раз накануне вечером по их просьбе телефон из кабинета Костылькова-старшего был перенесён для всеобщего удобства в прихожую. Это незначительное, на первый взгляд, событие, как сейчас убедятся наши читатели, неожиданно привело к серьёзному перелому в настроениях и мечтаниях старика Хоттабыча. Итак, Вольку не на шутку волновал вопрос, как ему незаметно для Хоттабыча вырваться из квартиры, когда в прихожей раздалась трель телефонного звонка. Звонил Женя.

– Слушаю! – сказал Волька, – Здравствуй… Ну да, сегодня. Ровно в двенадцать… Ещё спит. Что?.. Ну да, совсем здоров. Он вообще очень здоровый старик… Что? Нет, ещё не придумал… Что? Ты с ума сошёл! Он ужасно огорчится, обидится и такого натворит, что и в триста лет не расхлебаешь… Значит, ты будешь у меня в пол-одиннадцатого? Добро!

Из дверей Волькиной комнаты высунулся Хоттабыч. Он укоризненно прошептал:

– Почему ты, Волька, беседуешь с твоим и моим лучшим другом Женей ибн Колей в прихожей? Это неучтиво. Не лучше ли было бы, если бы ты пригласил его к себе в комнату?

– Да как он войдёт сюда, если он сейчас у себя дома?

Хоттабыч обиделся:

– Не понимаю, что побуждает тебя насмехаться над старым и любящим тебя джинном! Мои уши никогда ещё меня не обманывали. Я только что слышал, как ты беседовал с Женей.

– Да я с ним по телефону разговаривал, понимаешь ты или нет? По те-ле-фо-ну! Ох, и беда мне с тобой! Нашёл, на что обижаться! Идём, я тебе сейчас всё покажу.

Они вышли в прихожую. Волька снял телефонную трубку, с рычажка, быстро набрал знакомый номер и сказал:

– Будьте любезны, позовите, пожалуйста, Женю.

Затем он передал трубку Хоттабычу:

– На, можешь поговорить с Женькой.

Хоттабыч осторожно прижал трубку к уху, и лицо его расплылось в растерянной улыбке:

– Ты ли это, о благословенный Женя ибн Коля?.. Где ты сейчас находишься?.. Дома? А я думал, ты сидишь в этой чёрной трубочке, которую я держу у своего уха… Да, ты не ошибся, это я, твой преданный друг Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб… Ты скоро приедешь? Да будет, в таком случае, благословен твой путь!..

Сияя от восторга, он возвратил трубку ухмыляющемуся Вольке.

– Поразительно! – воскликнул он. – Я беседовал, даже не повышая голоса, с отроком, находящимся от меня в двух часах ходьбы!

Вернувшись в Волькину комнату, Хоттабыч хитро оглянулся, щёлкнул пальцами левой руки, и на стене, над аквариумом, тотчас же появилось точное подобие телефона, висевшего в прихожей.

– Теперь ты сможешь сколько угодно беседовать с друзьями, не покидая своей комнаты.

– Вот за это спасибо! – с чувством промолвил Волька, снял трубку, прижал её к уху и долго тщетно прислушивался.

Никаких гудков не было слышно.

– Алло! Алло! – крикнул он.

Он встряхнул трубку, потом стал в неё дуть. Гудков всё равно не было.

– Аппарат испорчен, – объяснил он Хоттабычу. – Сейчас я открою крышку. Посмотрим, в чём там дело.

<<< 1 ... 15 ... 19 >>>