Глава V. Совет гусеницы
Гусеница и Алиса некоторое время молча смотрели друг на друга. Наконец Гусеница вынула изо рта чубук кальяна и обратилась к ней вялым, сонным голосом.
— Кто ты такая? — сказала Гусеница. Это едва ли было ободряющим началом для разговора. Алиса ответила с некоторой робостью:
— Именно в настоящий момент я… я и сама не знаю, сэр… Самое большее, я знаю только, кем я была, когда встала сегодня утром, но я думаю, что с тех пор мне пришлось не раз измениться.
— Что ты имеешь в виду? — строго сказала Гусеница. — Объясни свои слова!
— Мне очень жаль, но я не могу объяснить своих слов сэр, — ответила Алиса, — потому что я сама не своя видите ли!
— Не вижу, — сказала Гусеница. — К сожалению, я не могу выразить это более ясно, — ответила Алиса очень вежливо, — так как прежде всего я сама не могу этого понять. Менять свой рост так часто в течение одного дня чрезвычайно неудобно!
— Неправда! — сказала Гусеница.
— Ну, может быть, вы пока еще не находите этого, — возразила Алиса, — но когда вы превратитесь в куколку — что, знаете ли, рано или поздно должно произойти, — а потом в бабочку, я смею думать, у вас немного закружится голова, не так ли?
— Ничуть! — сказала Гусеница.
— Ну, возможно, ваши ощущения будут другими, — возразила Алиса. — Я знаю, что у меня, несомненно, закружилась бы голова.
— У тебя! — воскликнула с презрением Гусеница. — Кто такая ты?
Это опять вернуло их к началу разговора.
Алиса была несколько раздражена Гусеницей, делавшей такие слишком уж короткие замечания. Она выпрямилась и сказала очень веско:
— Я думаю, что прежде вы сами должны,ответить мне, кто вы?
— Почему? — сказала Гусеница.
Это был новый обескураживающий вопрос, и, так как Алиса не могла придумать никакого подходящего объяснения, а Гусеница, казалось, находилась в очень плохом настроении, Алиса повернулась, чтобы уйти прочь.
— Вернись! — позвала ее Гусеница. — Мне нужно сказать тебе что-то важное.
Это, конечно, звучало многообещающе, и Алиса вернулась к мухомору.
— Успокойся! — сказала Гусеница.
— Это все? — спросила Алиса, сдерживая, насколько могла, свой гнев.
— Нет! — ответила Гусеница.
Алиса подумала, что смело может подождать хотя бы потому, что ей больше нечего было делать и что, возможно, после всего этого Гусеница все же скажет ей что-нибудь достойное внимания.
Несколько минут Гусеница пускала дым, не говоря ни слова. Наконец она разжала руки, вновь вынула изо рта чубук кальяна и спросила:
— Итак, ты думаешь, что ты изменилась, верно?
— К несчастью, это так, — сказала Алиса. — Я не могу вспомнить самых простых вещей… и я не могу сохранить один и тот же рост на протяжении десяти минут!
— Не можешь вспомнить чего? — спросила Гусеница.
— Ну, я пробовала рассказать «Там, где веселая пчела…», но у меня получилось все наоборот! — ответила Алиса очень печально.,
— Прочти наизусть: «Ты стар, отец Вильям!» — приказала Гусеница.
Алиса скрестила руки и начала:
— Папа Вильям, — спросил молодой человек, —
Уж давно ты и стар и сед —
Ты, однако, весь день ходишь на голове:
То полезно ль на склоне лет?
— Долго я привыкал, но узнал я зато,
Что мой череп — совсем не воск:
В нем и мозга ведь нет, и никто и ничто
Повредить мне не может мозг.
Вновь юнец пристает к старику не шутя:
— Ты беззубее карася.
Как с костями и клювом убрал ты в гостях
Основательного гуся?
— Был я молод в те дни, стать хотел я судьей
И суды посещал всегда.
Обсуждая решенья с своею женой,
Челюсть я закалил тогда.
— Что за фокус, — сын третий вопрос задает: —
Хоть ужасно ты толст теперь,
Через голову прыгнув спиною вперед,
Ты легко вылетаешь в дверь?
И тряхнул головой мудрый старец, смеясь:
— Ловок так я не по годам,
Потому что в суставы втирал эту мазь:
Если хочешь, на грош продам!
— Папа Вильям! Про тонкий твой ум говоря,
Удивляется весь наш дом,
Как на кончике носа ты держишь угря
И танцуешь еще притом.
На четвертый вопрос не ответил отец:
— Сын! Недаром ты хил и щупл:
Вредно много болтать. Замолчи наконец,
Или с лестницы вниз спущу!
— Неправильно, — сказала Гусеница.
— Не совсем правильно, к сожалению, — призналась Алиса робко: — некоторые слова изменились.
— Неправильно с начала и до конца! — заявила Гусеница решительно, и на несколько минут наступило молчание.
Гусеница заговорила первой.
— Какого роста ты хочешь быть? — спросила она.
— О, я не слишком требовательна, — ответила поспешно Алиса. — Только не очень приятно так часто меняться, знаете ли!
— Не знаю! — сказала Гусеница.
Алиса ничего не ответила: за всю ее жизнь ей никогда так много не противоречили, и она чувствовала, что начинает выходить из себя.
— Сейчас ты довольна? — спросила Гусеница.
— Ну, мне было бы приятнее стать немного больше, если вы не возражаете, — сказала Алиса. — Три дюйма — это такой ничтожный рост!
— Это безусловно очень хороший рост! — возразила Гусеница, сердито поднимаясь в свою полную вышину (она была как раз трех дюймов роста).
— Но я не привыкла к нему! — оправдывалась Алиса умоляющим тоном и подумала про себя: «Хотелось бы, чтобы все эти создания не были так обидчивы!»
— Со временем привыкнешь! — сказала Гусеница и, взяв в рот чубук, снова принялась курить.
На этот раз Алиса терпеливо ждала, пока Гусеница заговорит опять. Через минуту Гусеница вынула чубук изо рта, зевнула раза два и встряхнулась. Потом спустилась с мухомора и поползла в траву, только бросив на ходу замечание:
— Одна сторона сделает тебя выше, а другая сторона сделает тебя ниже!
«Одна сторона чего? Другая сторона чerо?» — подумала Алиса.
— Мухомора! — сказала Гусеница, как будто Алиса задала вопрос вслух, и в следующий миг Гусеница исчезла.
Алиса с минуту оставалась неподвижной, в раздумье глядя на гриб и пытаясь определить, где были две его стороны, и, так как он был совершенно круглый, она решила, что это очень трудная задача. Тем не менее, в конце концов она схватила его руками, протянув их так далеко, как только смогла, и отломила каждой рукой по куску от шляпки мухомора.
— А теперь: какой — какой? — сказала она себе и, желая испытать его действие, немножко надгрызла кусок, который держала в правой руке.
Тотчас же она ощутила ужасный удар в подбородок: он стукнулся об ее ногу!
Она была чрезвычайно испугана этой неожиданной переменой, но чувствовала, что нельзя терять ни одного мгновения, так как она быстро уменьшалась. Поэтому Алиса немедленно принялась грызть другой кусок. Ее подбородок был так тесно прижат к ноге, что оставалось очень мало места, чтобы открыть рот. Однако она все же ухитрилась сделать это и проглотила крошку от куска в левой руке.
* * *
— Ну, вот моя голова свободна! — воскликнула Алиса в восхищении, которое в следующий момент сменилось тревогой, когда она убедилась, что не может найти своих плеч.
Все, что она видела, глядя вниз, была только необычайно длинная шея, которая, казалось, поднималась, как ствол, над морем зеленой листвы, расстилавшейся далеко внизу.
— Чем может быть эта зелень? — сказала Алиса. — И куда девались мои плечи? И, о, мои бедные руки, как случилось, что я нигде вас не вижу?
Разговаривая, она двигала ими вокруг, но единственным последствием было чуть заметное колыхание далекой зеленой листвы.
Так как, по-видимому, у нее не было никакой возможности приблизить руки к голове, то она попробовала приблизить голову к рукам и была очень обрадована, найдя, что ее шея легко изгибается во всех направлениях как змея. Едва Алисе удалось изогнуть шею изящным зигзагом и она уже готовилась нырнуть в море листвы (Алиса заметила, что это были всего лишь верхушки деревьев, под которыми она только что бродила), как вдруг резкий свист заставил ее откинуться назад: большой Голубь подлетел к самому ее лицу, нанося жестокие удары крыльями.
— Змея! — пищал Голубь.
— Я — не змея! — негодующе воскликнула Алиса. — Оставьте меня!
— Змея, я повторяю! — снова запищал Голубь, по уже более мирно и добавил с чем-то, похожим на рыдание: — Я испробовал все, и, кажется, ничего невозможно поделать!
— Я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите, — сказала Алиса.
— Я испробовал корни деревьев, и берега, и изгороди, — продолжал Голубь, не слушая ее, — но эти змеи! От них никуда не денешься!
Алиса недоумевала все больше и больше, но подумала, что нет никакого смысла что-нибудь говорить, пока Голубь не кончит.
— Как будто мало хлопот высиживать яйца, — сказал Голубь, — так из-за змей я еще должен быть настороже днем и ночью! Три недели я ни на секунду не могу сомкнуть глаз.
— Мне очень жаль, что вам не дают покоя, — сказала Алиса, начиная понимать, что он имеет в виду,
— И вот, как только я выбрал самое высокое дерево в лесу… — продолжал Голубь, поднимая голос до крика, — и вот, только я подумал, что наконец избавился от них, они находят нужным, извиваясь, валиться с неба! Уф! Змея!
— Но я — не змея, говорю вам, — сказала Алиса. — Я… я…
— Хорошо! Кто же ты вообще? — спросил Голубь. — Я вижу, ты что-то стараешься выдумать.
— Я… я — маленькая девочка, — сказала Алиса с некоторым сомнением, так как вспомнила все превращения, которые она пережила в течение этого дня.
— Милая история, в самом деле! — произнес Голубь тоном глубочайшего презрения. — Я за свою жизнь достаточно видел маленьких девочек, но ни одной с такой шеей, как эта! Нет-нет! Ты — змея! Отрицать бесполезно. Я полагаю, что ты еще будешь меня убеждать, что не пробовала ни одного яйца!
— Я пробовала яйца, конечно, — ответила Алиса, которая была очень правдивым ребенком. — Но, видите ли, маленькие девочки едят почти так же много яиц, как змеи!
— Не верю, — возразил Голубь. — Ну, а если они это делают, тогда маленькие девочки — только другая порода змей. Вот и все, что я могу сказать!
Подобная мысль была для Алисы настолько новой, что она молчала минуту или две, и это дало Голубю возможность добавить:
— Ты ищешь яйца — вот что я хорошо знаю. И какое значение имеет для меня, маленькая девочка ты или змея?
— Имеет очень большое значение для меня! — поспешно возразила Алиса. — Я не ищу яиц, как вам кажется, а если бы искала, мне эти не нужны: я не люблю сырых яиц!
— Ну, и проваливай тогда! — воскликнул Голубь сердито, снова садясь в гнездо.
Алиса стала пробираться среди деревьев, пригибаясь как можно ниже, так как ее шея запутывалась в ветвях. Алиса то и дело останавливалась и распутывала ее. Вскоре она вспомнила, что все еще держит в руках куски мухомора, и с большой осторожностью принялась за работу, надкусывая то один, то другой и делаясь то выше, то ниже, до тех пор. пока ей не удалось довести себя до своей обычной вышины.
Это продолжалось так долго, что когда она добилась чего-то вроде своего настоящего роста, то сначала почувствовала себя немного странно. Но она в несколько минут привыкла к этому и, как всегда, начала разговаривать сама с собой:
— Ну вот, половина моего плана теперь уже выполнена! Как нелепы все эти превращения! Я совсем не уверена, кем я стану в следующую секунду! Однако я достигла моего настоящего роста. Теперь прежде всего мне надо войти в прекрасный сад, но только как — хотела бы я знать!
Сказав это, она внезапно очутилась на открытой поляне, на которой стоял маленький дом, около четырех футов высотой.
«Кто бы здесь ни жил, — подумала Алиса, — невозможно явиться к ним, будучи такого роста: ну, они сошли бы с ума».
И она снова начала грызть кусок, который держала в правой руке, и до тех пор не делала попыток подойти ближе к дому, пока не уменьшилась до девяти дюймов.
Глава VI. Поросенок и перец
Минуту или две она стояла, глядя на дом и недоумевая, что делать дальше. Вдруг неожиданно из леса показался бегущий лакей в ливрее (она решила, что это лакей, потому что он был в ливрее; иначе, судя только по его лицу, она назвала бы его рыбой) и громко постучал в дверь дома костяшками пальцев. Ее открыл другой лакей в ливрее, с круглым лицом и большими глазами, словно у лягушки. У обоих лакеев, как заметила Алиса, напудренные волосы были в сплошных завитках. Ей очень хотелось узнать, что все это значит, и она, выйдя из лесу, подкралась немного ближе, чтобы лучше слышать.
Лакей Рыба принялся вытаскивать из подмышки огромное письмо почти такой же величины, как он сам, и потом вручил его другому, сказав торжественно:
— Герцогине! Приглашение от Королевы на партию в крокет.
Лакей-Лягушка, только немного изменив порядок слов, повторил тем же торжественным тоном:
— От Королевы! Приглашение Герцогине на партию в крокет.
Затем они оба поклонились друг другу, и завитки их перепутались.
Алиса так сильно смеялась над всем этим, что должна была убежать назад в лес из страха, что они ее услышат. Когда она снова выглянула, Лакей Рыба уже ушел, а другой сидел на земле у дверей, глупо уставясь в небо.
Алиса робко подошла к двери и постучала.
— Бесполезно стучать, — сказал Лакей, — и по двум причинам: во-первых, потому, что я нахожусь по эту сторону двери, там же, где и ты, и, во-вторых, потому, что они внутри дома так шумят, что никто не может тебя услышать.
И действительно, из дома доносился невероятный шум — непрерывное завывание, чихание и время от времени страшный грохот, как будто блюдо или горшок разлетались вдребезги.
— Будьте любезны, скажите, — спросила Алиса, — как в таком случае мне войти?
— Еще мог бы быть некоторый смысл стучать, — продолжал Лакей, не обращая на нее внимания, — если бы дверь была между нами. Например, если бы ты находилась внутри. Ты могла бы постучать, и я мог бы тебя выпустить, знаешь ли…
Разговаривая, он по-прежнему все время смотрел в небо, и Алиса подумала, что это совсем невежливо. «Но, кажется, он не может иначе — сказала она себе: — его глаза находятся почти на самой макушке. Однако он мог бы отвечать на вопросы».
— Как мне войти? — громко повторила она.
— Я буду сидеть здесь, — заметил Лакей, — до завтра…
Тут на мгновение дверь распахнулась, и большая тарелка, брошенная изнутри дома, полетела в голову Лакея; она задела его по носу и разбилась в куски, ударившись о дерево позади Лакея.
— …или, возможно, до послезавтра, — продолжал Лакей тем же тоном, как будто ровно ничего не случилось.
— Как я могу войти? — спросила Алиса еще громче.
— Пустят ли тебя туда вообще, — сказал Лакей, — вот, знаешь ли, первый вопрос.
Это, несомненно, было так. Но Алисе не понравилось, что с ней разговаривают подобным образом. «Вот уж правда, — пробормотала она про себя, — у этих созданий ужасная привычка вечно противоречить. Вполне достаточно, чтобы любого свести с ума!»
Казалось, Лакей счел этот момент удобным, чтобы повторить свое замечание с некоторыми изменениями.
— Я буду сидеть здесь, — сказал он, — и сейчас и потом, дни за днями…
— Но что буду делать я? — спросила Алиса.
— Все, что тебе угодно, — ответил Лакей и начал свистеть.
— О, нет никакого смысла с ним разговаривать! — безнадежно сказала Алиса. — Он совершенный идиот! — И она открыла дверь и вошла в дом.
Дверь вела в большую кухню, доверху наполненную дымом. Посредине нее на трехногом табурете сидела Герцогиня и нянчила грудного ребенка. Наклонившись над очагом, Кухарка помешивала в котле, который, по-видимому, был полон супа.
— Безусловно, в этом супе слишком много перца, — сказала себе Алиса, страшно чихая.
Действительно, весь воздух вокруг был пропитан горечью перца. Даже Герцогиня то и дело чихала, а ребенок чихал и завывал попеременно, не умолкая ни на секунду.
Из находившихся в кухне не чихали только Кухарка и большой Кот, который лежал у очага и улыбался от уха до уха.
— Извините, не можете ли вы мне объяснить, — сказала Алиса, немного робея, так как она не была вполне уверена, не противоречит ли хорошим манерам то, что она говорит первой: — почему ваш Кот так кривит рот?
— Это — Чеширский Кот: когда его чешут, он улыбается, и, когда его не чешут, он тоже улыбается, — ответила Герцогиня. — Вот почему… Поросенок!
Она выкрикнула последнее слово с такой силой, что Алиса чуть не подпрыгнула, однако в следующую секунду она увидела, что это относится к ребенку, а не к ней. Поэтому она набралась храбрости и продолжала:
— Я не знала, что Чеширские Коты всегда улыбаются… В самом — деле, — я не, знала, что, вообще коты могут улыбаться.
— Они все могут улыбаться, — сказала Герцогиня, — а большинство из них это и делает!
— Я не знаю ни одного, который улыбался бы, — возразила Алиса очень вежливо, будучи довольной, что может наконец вступить в серьезный разговор.
— Ты мало знаешь, — сказала Герцогиня. — Это бесспорно!
Алисе совсем не понравился тон, каким было сделано это замечание, и она подумала, что хорошо бы переменить предмет разговора. Пока она пыталась найти подходящую тему, Кухарка сняла котел с супом с очага и тотчас же принялась швырять все, что находилось под рукой, в Герцогиню и ребенка. Сначала полетели каминные щипцы, за ними последовал град кастрюль, тарелок и блюд. Герцогиня не обращала на них внимания, даже когда они попадали в нее, а ребенок и без того все время так сильно вопил, что было совершенно невозможно сказать, попало ему или нет.
— О, пожалуйста, подумайте, что вы делаете! — вскричала Алиса, подпрыгивая в ужасе. — О, вот и погиб его драгоценный нос! (Действительно, необычайно большая сковородка пролетела так близко от носа младенца, что чуть-чуть не снесла его.)
— Если каждый будет заботиться о своих собственных делах, — хрипло проворчала Герцогиня, — земля будет вертеться гораздо быстрее, чем сейчас.
— От этого не стало бы лучше, — сказала Алиса, которая была очень рада немножко показать свои познания. — Только подумайте, что сделалось бы с днем и ночью! Видите ли, Земля совершает полный оборот вокруг своей оси в двадцать четыре часа. Так как вы уже окончили школу, то пора…
— Что касается топора, — крикнула Герцогиня, — отрубить ей голову!
Алиса испуганно взглянула на Кухарку, чтобы узнать, не намерена ли она выполнить намек. Но Кухарка деловито размешивала суп и как будто не слышала сказанного Герцогиней. Тогда Алиса продолжала:
— В двадцать четыре часа, я думаю, или в двенадцать?
— О, не мучь меня! — воскликнула Герцогиня. — Я никогда не выносила цифр!
Тут она снова начала качать ребенка, напевая ему что-то вроде колыбельной песенки. При этом она изо всей силы встряхивала его после каждой строки:
С ребенком надо строгим быть,
И, если он чихает,
Его за это нужно бить!
Он всем надоедает!
Хор (к которому присоединились Кухарка и ребенок):
У-у! У-у! У-у!
Когда Герцогиня перешла ко второму куплету песни, она принялась изо всей силы бросать ребенка вверх и вниз, и несчастный младенец завывал так, что Алиса только с трудом могла разобрать слова:
Я бью ребенка потому,
Что громко он чихает,
Но перец нюхать и ему
Никто не запрещает!
Хор:
У-у! У-у! У-у!
— Ну, ты можешь понянчить его немного, если хочешь!— сказала Герцогиня Алисе, с этими словами швыряя ей ребенка. — Я должна уйти и приготовиться к партии в крокет с Королевой.
Она торопливо вышла из комнаты. Кухарка пустила ей вслед сковородку, но слегка промахнулась.
Алиса удержала ребенка с некоторым трудом, потому что это было странно сложенное маленькое существо, которое растопыривало руки и ноги во всех направлениях. «Совсем как морская звезда», — подумала Алиса. Бедное маленькое существо пыхтело, будто паровая машина, когда Алиса подхватила его, и то складывалось вдвое, то опять выпрямлялось, так что все это вместе в первые несколько минут потребовало от Алисы всех сил, чтобы его удержать.
Как только она нашла собственный способ нянчить его (для чего надо было скрутить ребенка в узел и потом тесно прижать его правое ухо к левой ноге, так, чтобы не позволить ему развязаться), она вынесла его на открытый воздух.
«Если я не возьму ребенка с собой, — подумала Алиса, — они, наверно, прикончат его через день или два; не будет ли также убийством оставить ребенка здесь?» Она произнесла заключительные слова громко, и маленькое существо хрюкнуло в ответ (к этому времени оно перестало чихать).
— Не хрюкай! — сказала Алиса. — Это совершенно неподходящая манера выражать свои чувства.
Ребенок хрюкнул снова, и Алиса с большим беспокойством заглянула ему в лицо, желая узнать, что с ним такое. Несомненно, ребенок был очень курнос, и скорее он имел рыльце, а не обыкновенный нос. Точно так же его глаза были чересчур малы для ребенка. Вообще Алисе не понравилась вся его наружность.
«Но, может быть, он только всхлипывает?» — подумала она и опять заглянула ему в глаза: нет ли в них слез.
Нет, слез не было.
— Если ты хочешь превратиться в поросенка, мой милый, — строго сказала Алиса, — мне с тобой нечего будет делать. Теперь — подумай!
Маленькое бедное существо опять всхлипнуло (или хрюкнуло: невозможно было решить, что именно оно сделало), и они шли некоторое время молча.
Едва Алиса принялась размышлять: «Что же я буду делать с этим созданием, когда принесу его к себе домой…», как вдруг оно снова хрюкнуло так сильно, что она посмотрела ему в лицо с некоторой тревогой. Сейчас не могло быть никакой ошибки: это был не более не менее, как поросенок, и Алиса решила, что с ее стороны явилось бы полнейшей нелепостью нести его дальше. Она поставила маленькое существо на землю и с большим облегчением смотрела, как оно побежало рысью по направлению к лесу.
«Если бы он вырос, — подумала она, — он был бы ужасно уродливым ребенком, но, мне кажется, теперь из него вышел очень красивый поросенок!» И она стала вспоминать всех знакомых детей, которые могли бы быть очень хорошими поросятами. И только она сказала себе: «Лишь бы узнать верный способ превращения…», как вдруг слегка вздрогнула, заметив Чеширского Кота, сидящего на суку дерева в нескольких шагах от нее.
